ругаюсь про себя.
Что я вообще здесь делаю? О чём думала?
— Жизнь знаменитости может быть непростой для такой, как ты. Не знаменитости, — говорит он и делает шаг вперёд. — Как самочувствие, Одри?
Я отступаю назад, сердце колотится в груди, но за спиной только перила. Я вжимаюсь в них, крепко сжимая руками, и с трудом выдавливаю из горла слова.
— Я не хочу сейчас ни с кем разговаривать.
Мужчина облизывает губы.
— Я смотрел на тебя вчера в аэропорту. Ты тогда в штаны наложила от страха, да? — Он цокает. — Пора бы уже привыкнуть, куколка. Эта жизнь подходит не всем.
— Я хочу остаться одна, — говорю уже твёрже, но он будто не слышит.
Он поднимает фотоаппарат и делает несколько снимков — вспышка ослепляет. Я поднимаю руку, прикрывая глаза.
— Подойди ближе, милая. Тут свет лучше, — и тянется ко мне, обхватывая запястье и резко дёргая.
Я спотыкаюсь, пытаясь сохранить равновесие и вырваться, но его хватка стальная.
— Отпусти меня! — произношу резко, срывающимся голосом. Но он только сильнее тянет, его горячее дыхание обдаёт лицо.
— Убери руки от моей девушки, — раздаётся знакомый голос, и я вижу, как Флинт выдёргивает мужчину прочь, держа его за воротник, с яростью в глазах. — Не приближайся к ней больше. Понял меня?
Он отшвыривает его к Нейту, который стоит за ним, а сам поворачивается ко мне и берёт за плечи.
— Ты в порядке? Он тебя не тронул?
Я делаю резкий вдох, но не могу говорить. Сердце бешено колотится, в ушах шумит, тело то бросает в жар, то в холод.
— Одри, — мягко говорит Флинт, сжимая мои плечи чуть крепче.
Этого достаточно, чтобы я наконец подняла глаза. Его взгляд полон страха.
— Всё хорошо, — шепчу. — Давай просто… Я больше не хочу здесь быть.
Он обнимает меня, потом обвивает рукой за плечи и ведёт прочь с вечеринки. Ни Нейта, ни фотографа уже не видно. Мы никому ничего не говорим, просто идём к лифту.
Нейт, похоже, уже поговорил с Джони — она встречает нас внизу и сообщает, что машина уже в пути.
Флинт с тех пор, как мы покинули террасу, ни слова не сказал, но мне и не нужно, чтобы он что-то говорил. По его сжатой челюсти, по напряжению, исходящему от него, всё и так ясно.
Где-то в глубине души я понимаю, что злится он не просто так — он волновался. И, честно говоря, был прав: я не справилась. Этот фотограф застал меня врасплох. Но чем дольше Флинт молчит, тем больше во мне нарастает раздражение.
Откуда мне было знать, что на террасе прячется папарацци? Насколько я понимала, вечеринка — частная. Прессы быть не должно. Не знаю, как он туда попал, но это не моя вина.
Как только мы садимся в машину, Флинт разворачивается ко мне.
— Одри, о чём ты думала, когда пошла туда одна? Я же просил взять с собой Джони. Я просил!
Меня тут же прорывает.
— О чём я думала? — парирую я. — Я не ребёнок, которого нужно отчитывать, Флинт. Мне просто нужно было немного воздуха. Откуда я могла знать, что там прячется какой-то папарацци?
Он фыркает.
— Это не папарацци. По крайней мере, не настоящий. Его зовут Эд Купер, и он — преступник с кучей ограничительных ордеров, обвинением в преследовании и самой скверной репутацией во всём Голливуде. У него нет никаких моральных границ, Одри. Он перейдёт любую черту.
— Ну прекрасно. Так рада была с ним познакомиться. Может, устрою свою вечеринку и приглашу его официальным фотографом.
Выражение лица Флинта мрачнеет.
— Ты вообще что сейчас несешь?
— А ты? — парирую я. — Ты говоришь со мной так, будто я виновата в том, что Эд Купер оказался на той террасе. Я ничего плохого не сделала, и мне совсем не нравится, как ты со мной разговариваешь.
Флинт поднимает руки, его голос теряет былую резкость.
— Ты права. Прости. Это абсолютно не твоя вина. Он не должен был там быть — это была частная вечеринка. И то, что он туда как-то пробрался, к тебе не имеет никакого отношения. Прости, — повторяет он.
Я скрещиваю руки на груди.
— Спасибо, что извинился.
— Но, Одри, тебе всё равно нужно быть осторожной. В этом городе нужно всегда исходить из того, что в углу затаился какой-нибудь урод. Ты не можешь уходить одна. Нужен воздух? С тобой идёт Нейт. Хочешь прогуляться? Нейт идёт с тобой. Хочешь поесть? Об этом позаботятся Нейт или Джони. Только так это может работать.
Эти слова сбивают меня с толку. Только так это может работать? Только так могут работать мы?
Я хочу возразить. Моё естество требует независимости, хочет доказать, что я вполне способна справляться сама. Но потом я закрываю глаза и вновь ощущаю, как та рука сжимает моё запястье, и по телу пробегает дрожь.
Я понимаю, о чём говорит Флинт. Безопасность важна, и пока я с ним, мне придётся воспринимать её иначе, чем раньше.
Но я также знаю, что мысль о том, что кто-то постоянно будет рядом, наблюдать за каждым моим шагом, ухаживать за мной двадцать четыре часа в сутки, вызывает у меня желание сбежать.
Я думала, что справлюсь.
Я хочу справиться. Я хочу быть с Флинтом.
Но инстинкт самосохранения уже включился, и всё моё тело требует одного — бежать.
— А что, если я не хочу, чтобы за мной так присматривали? — спрашиваю я тихо. — Что, если мне от этого не по себе? Это странно. Надменно. Претенциозно. И вызывает ещё кучу чувств, которые мне неприятны.
— Это их работа, — отвечает Флинт, и в голосе появляется напряжение.
— Нет. Их работа — обслуживать тебя.
— И тебя, пока ты со мной, — говорит он, не колеблясь. — Ты самый непафосный человек на свете, Одри. Нейт и Джони не будут против.
Глаза наполняются влагой, и я закрываю их, позволяя слезам свободно скатиться по щекам.
— Дело не в Нейте и не в Джони, Флинт. Дело во мне. Мы оба понимаем, что разговор сейчас — обо мне.
Он смотрит мне в глаза ещё секунду, а потом откидывается на сиденье, упираясь подбородком в руку.
Мы больше не произносим ни слова до самого отеля. К этому моменту уже почти два часа ночи, и разговор — последнее, на что у нас остались силы. Не знаю, как Флинт, но я вымотана до глубины костей. А в груди тяжело, душу переполняет непонятный комок из тревоги, усталости и обиды.
Флинт стягивает пиджак, снимает галстук, расстёгивает верхние пуговицы рубашки. Запускает
