я все подтвержу на очной ставке! Что еще? Было хорошо, спасибо, Ния! Но…».
«Совсем-совсем? Не красивая, да? Это из-за моих глаз? Я не глазливая, Петенька. Я… А хочешь, я закрою их, если это расслабит тебя. Пугаю, да? Посмотри на меня, пожалуйста» — канючила Смирнова. — «А это было больно?» — и ткнула своим острым пальцем в центр чернильной воронки, закручивающейся в ураганный глаз на моей спине.
Очень! Я просто больше не смог словесную пургу терпеть! Повернулся к Тоне и, обняв ее за талию, прижал к себе. Мы целовались, словно пожирали внутренности друг у друга: больно стукались зубами, от чего конечно же стонали и кривились; затем вынужденно немного откланялись, отступая и снижая градус половой атаки, но через три, две, одну секунду, собравшись с духом и усмирив орущую об обещанном ей наслаждении плоть, заново набрасывались друг на друга; грубо терлись носами, скулами и подбородками, подстраиваясь под анатомические особенности, затем кромсали губы, втягивая и прикусывая мякоть, сосали и облизывали половинки, щекотались, наслаждались и наедались тем, что было подано на основное блюдо в наш вечерний «стол».
Она, привстав на цыпочки, тянулась и с нескрываемым удовольствием, однозначно добровольно предлагала свое тело мне. Это не было принуждением, насилием или жестокой мерой воздействия одного человека в отношении другого — например, физически слабой, нежной, мелкой женщины и здорового, крепкого и сухого мужика.
Антония неторопливо ласкала мое тело, гладила руки, опускала свои мокрые горячие кисти мне на талию, затем проходила ниже, невесомо, почти не прикасаясь, обводила своими пальчиками ягодицы и, сжимая, обрабатывала мой член. Она дрочила мне, пока я тоже самое делал с ней. Мы трахали друг друга безопасным способом — так мне казалось в тот момент. На этом все должно было закончиться: ее вздохи, стоны, красная, словно в потнице искупавшаяся, нежная шкурка, ритмичные сокращения внутри, закрытые глаза с трепещущими намокшими ресницами и шепчущие бессвязную чушь розовые, опухшие от собственных укусов, мягкие губы, моя сперма у нее в руке и быстрый, словно жалящий, ранящий, обжигающий поцелуй в кожу на маленьком плече. Да! Это был финал, конец и приятное завершение слишком длинного рабочего дня. Но…
Мы, черт подери, с ней все продолжили в кровати! И в этом я стопроцентно виноват. Мне надо было уйти на свой диван, а я понес завернутое в махровое полотенце крохотное тельце на спальное место, где она в какой там по счету раз в сексуальный оборот взяла меня.
Тварь!
«Полижи мне…» — ее последние слова, которые я услышал, когда укутывал под одеяло стерву? Ее слова? Или мне послышалось и, сука, чертовщиной показалось? Околдовала…
Тварь!
— Они познакомились у меня, па. Новый год, моя квартира, Смирновские девицы, их мальчики — Ярослав и Константин, и наш Мантуров Егор.
— Красивая пара, — как будто не слушает меня, зато провоцирует и нарочно продолжает говорить о том, о ком я не хотел бы разговор вообще вести.
— Я в этом не разбираюсь.
— Угу… — отец мычит и крутится в пространстве. Отмирает от случайного наваждения и еще раз предлагает. — Так что с ужином? Мы договорились? Посидим, как в старые добрые времена. Вчетвером?
— Сашка будет?
— Ему придется присоединиться к своей семьей. Сыновий долг, как-никак!
То есть у братца определенно имеются большие планы на пятничный вечер и, возможно, все последующие выходные дни, а тут случайно выплывает жареный зефир на свечном фитильке и идиотский смех по поводу глупого анекдота, который нам, задыхаясь от нетерпения, обязательно расскажет мама. Потренируется на наших ушках, а потом вставит как будто бы очередной экспромт в свой эротический роман с незамысловатым сюжетом, где он, главный босс-герой безответно страдает за ней, а она, роковая красотка-героиня, его, например, издеваясь, половину книги безбожно стебет. Маме не дано смешить людей, а она, бедняжечка, отчаянно пытается и желает вознести юмористический уровень современной прозы просто до небес. Только вот, зачем?
Да и вообще, когда мамуля улыбается, отец серьезнеет просто-таки на глазах и сильно напрягается, затем принимает очень низкий старт и по всем признакам готовится марафон бежать. Ничего хорошего не жди, когда Наталья Юрьевна прищуривает один глаз, а второй закатывает, припоминая папкины грешки, за которые ему придется понести незамедлительное наказание. Когда мама изображает веселье и шутит, это значит, что все Велиховы мужского пола на что-то нехорошее подписаны и заочно к чему-то неожиданному приговорены. Так мы один раз, шутки ради, попали на встречу с ее читателями. Нет! Было очень круто, пока ее почитательницы не изъявили желание — все, как одна — сфотографироваться с любимыми мужчинами их «Велиховой Тусечки». Мама разрешила, словно продала свою семью в рабство на галеры веслами грести, а я все то время вынужденной и спонтанной фотосессии терпел щипки за свою задницу от крайне впечатлительных особ. Какая-то милашка-неваляшка, между прочим, осмелилась засунуть в задний карман моих джинсов номер своего телефона с пятью банальными словами:
«Мальчик, позвони мне! Я Агата…».
Ну да, ну да! Так я и разбежался. Но всем было весело, спокойно и отрадно. А нам потом еще и радостно от того, как умилялась и вздыхала наша мама, когда подсчитывала прибыль от продажи книги, ради которой я собственной жопой рисковал, подставляясь под жестокие щипки. И это все как будто «шутки ради». Мама — злобный Арлекин, но не безобидная и маломобильная Черепашка!
Тогда ответ один — пожалуй, нет! Я не смогу подгадить Саше и вместе с этим подвести Смирнову, не придя в чертов магазин, а потому:
— Я не приду. Дела и…
— Ты обижаешь маму. Петька, это как-то… Не помню за тобой таких боков.
— У меня работа в «Шоколаднице».
— Смирнова — грозная шефиня?
— Нет.
— По-моему, прекрасная возможность отпроситься, пока Тосик здесь.
— Я заеду завтра, па.
— Не заедешь ведь? — подмигивает и ухмыляется. — Взрослые сыновья — отрезанный ломоть. Пиздец… Прости-прости…
— Сыновья? То есть если бы у тебя было две дочери, то…
— Я ничего не утверждаю. Но… — головой качает, подтверждая свое «но».
— Спроси у Алексея и Сергея, каково иметь двух мелких баб в своем гнезде. Думаю…
— Тише-тише, завелся. Ты такой колючий, Петька…
Я
