class="p1">На улице дубак собачий, но сейчас и на него поебать. Я затягиваюсь, один-второй-третий, пока башка не начинает плыть. Папиросы у мужика лютые — крепкие, и на вкус, как дерьмовое сено. Но сейчас и на это похер — главное, успокоиться.
Блядь, вот как же взбесила она меня. Мало того, что скандал на ровном месте учинила, так в оконцовке еще и по съебам решила дать. Раз так хочет ночью на экономе в аэропорт пилить — пусть пилит, хули. Билетов один хер уже нет, так что пусть сутки на лавке перекантуется, овца принципиальная.
Когда первую сигарету досасываю и вторую прикуриваю, майбах черный ко входу подкатывает, и с заднего сидения тетка лет шестидесяти выползает. Меня с головы до ног обсматривает и ебало свое сморщенное крючит осуждающе, как будто помойку учуяла.
Пока водила с чемоданами ее возится, я в ответку на нее пялюсь и спецом в ее сторону дымлю. Да, блядь, в халате стою, и хули? Имею право, как местный ВИП-постоялец.
— Стыдоба! — фыркает на пафосе и, обойдя по дуге, гордо пиздует в отель.
Я фильтр с психу сдавливаю так, что сигарету ненароком ломаю. Вот что за день такой ебанный? Как, блядь, начался с бабских воплей, так ими и закончился.
Бычок швыряю в урну и в фойе возвращаюсь. То ли от дубака, то ли от никотина, но внутри стало чуток попрохладнее. Наверх решаю пока не идти и дую прямиком к бару, чтобы бухла заказать. Захожу и чуть не ржу: Эрик на табуретке сидит и вискарь глушит.
— Макаллана плесни полтинник, — говорю пиздюку за стойкой.
Эрик башку резко поворачивает и на меня пялится. По роже видно, что бухой уже в сопли. Видать, давно сидит.
— Ты, смотрю, по старой программе, — рядом плюхаюсь. — Еще пару стопок — и можно шлюху вызывать.
Этот кривится сразу.
— Да какие шлюхи. Сейчас последнюю выпью и наверх пойду. Просто что-то уж очень хреново было.
Стопку протянутую залпом в себя заливаю и морщусь. Давно без закуски не бухал.
— А ты сам чего тут ходишь? — Эрик меня разглядывает. — Я думал, вы с Эммой из кровати не вылезаете.
— Посрались мы. Она закусилась по какой-то хуйне.
— И что ты на этот раз сделал?
Чую, у меня в башке опять закипает. А я-то, блядь, тут при чем? И что значит «на этот раз»? Как будто все косяки только на мне могут быть, а остальные тут ни при чем.
— Я же вроде сказал, что она первой закусилась, — цежу. — Карину не в тему решила вспомнить и спросить, трахал ли я ее. Как будто сейчас уже не похуй.
Этот бормочет «ясно» и стопку хлопает.
— И чего ты, блядь, замолк? — ворчу. — Говори, раз начал.
Он сидит ровно и перед собой пялится.
— А надо? Ты же всё равно никого, кроме себя, не слышишь.
— Это чего, блядь, за предъявы? Ты перепил, что ли?
Он башку медленно поворачивает и выдает:
— Пока я пьяный, скажу как есть. Тебя порой бывает трудно выносить. Ты себе позволяешь говорить что угодно, тогда как в твою сторону и слова лишнего нельзя сказать. Мне иногда приходится глухонемым притворяться, чтобы конфликтов не провоцировать. Но делать это с каждым разом становится всё сложнее.
Я смотрю на него в ахуе. Думал, старуха на входе последней каплей упала, но нет, нихера. Теперь этот решил мне на яйца наступить.
— Ты, в смысле, всё это время говна копил, чтобы сейчас вывалить? — цежу.
— Ничего я не копил, — буркает и с табуретки сползает. — Ты по-прежнему мой лучший друг, и я благодарен тебе за всё, что ты для меня сделал. Но иногда мне кажется, что ты пытаешься в обмен на деньги и помощь купить чужое терпение. А вокруг тебя не роботы, а живые люди, и они не обязаны всё терпеть.
Говорит всё это и сваливает по тихой, не прощаясь. Я с минуту пялюсь на бутылку джемесона, потом еще стопку пропускаю и пиздую наверх.
Вискарь нормально мне дал, но внутри всё равно ебано как-то. Думал, хоть Эрик поддержит, а этот пидарас только сверху навалил.
Возле номера торможусь и на автомате представляю, что она там, психованная, на кушетке сидит и в телефон пялится. Скакать перед ней по любому не буду. Хочет залупаться — её дело. Жопой повернусь и буду спать.
Ключ к замку прикладываю, захожу и сразу понимаю, что нет её. В номере тишина гробовая, что даже в темноте пусто как-то.
— Да и похуй, — рявкаю вслух и напрямки топаю к минибару.
Достаю первый попавшийся мини-вискарь, откупориваю и высасываю до капли. Следующим открываю ром, его тоже в пасть заливаю и, не включая свет, топаю в кровать.
Вот хер я приезжать к ней или звонить буду. Телок кругом навалом. Сама наворотила, пусть теперь разгребает.
65
Полторы недели спустя
— Константин Викторович, там Балясин вам уже в третий раз звонит… — Тамара половину лица в дверь просовывает. — Говорит, что вы обещали перезвонить.
— И что, блядь? — смотрю на нее исподлобья.
— Хотела узнать, что ему ответить.
— Слушай, а ты на кого работаешь? На меня или на хуйлана Балясина?
Она глазами растерянно лупает.
— На вас.
— Тогда какого хера ты перед ним-то скачешь и ко мне в кабинет вламываешься?! — рявкаю с психу. — Раз взялась его проблемы решать, пусть тогда он тебе бабки и платит!!
Она бормочет себе под нос и съебывает.
Я в голос матерюсь, разворачиваю кресло и пялюсь в окно. Погода там сучья, и настроение у меня такое же. Балясину реально набрать надо, но я мыслями никак не соберусь. Уже час в ноут втыкаю и не вижу нихуя. Уже и витамины жрать начал, чтобы мозги опять нормально заработали, и спать ложусь со снотворным в десять вечера, но один хер продолжаю плыть.
Как прокляли, блядь, честное слово.
Дверь сзади хлопает интеллигентно — это Эрик приперся. Портфель на стол плюхает аккуратно и на меня с укоризной зыркает.
— Тамара в приемной плачет.
Я скриплю зубами. Ну ебанный же в рот. Эта-то чего истерики устраивает? Уж, блядь, сколько лет тут работает — уже давно на всё должно стать похер.
Вслух говорю:
— Мне ей салфеток, что ли, бумажных отослать?
— Уволится же, — вздыхает. — Что тогда делать будем? Она хороший сотрудник, и семейная ситуация у нее сам знаешь какая.
— Ну раз ситуация в семье хуевая, пусть сопли вытрет и не рыпается, — отрезаю. — Где она еще такую пиздатую зарплату найдет.
— Ладно. Ты
