сдерживать рвоту от отвращения к себе. Я точно не могу прийти на свадьбу. Не сейчас. Я думаю о том, чтобы пойти за Мари и заставить ее во всем признаться. Но интенсивность желания последовать за ней останавливает меня. Я немного боюсь того, что могу с ней сделать. Хотя, наверное, не должна бояться. Она, скорее всего, не заслуживает моей снисходительности, но решаю не действовать, пока переполнена такими сильными эмоциями.
Вместо этого начинаю идти, не имея цели. Просто иду.
Мне стыдно, и я так чертовски зла на себя и на нее. Эмоции грызут меня, подстегивая идти быстрее, в то время как слезы затуманивают зрение и замедляют меня. Я разрываюсь между противоположными силами, которые держат меня в постоянном напряжении. Моя жизнь ничем не отличается. Я должна быть сильной, но чувствительной. Осторожной, но смелой. И, прежде всего, безупречной.
Как женщина в мире мужчин, я абсолютно не имею права показывать слабость, потому что ее обязательно используют против меня.
Каждый день стараюсь не позволять двойным стандартам влиять на меня. Я знаю свою ценность. Но также знаю, что не все ее видят. Небольшие неудачи редко меня смущают.
Но это другое. Это трещина в фундаменте, на котором стояла годами. Я начинаю задумываться, не будет ли лучше для моей семьи, если уйду, независимо от того, сделаю ли это ради Ренцо или нет. Моя уверенность настолько пошатнулась, что не знаю, что думать. Я не знаю, как это пережить, поэтому делаю единственное, что могу, — двигаюсь вперед.
Я иду, кажется, целую вечность, хотя точно не знаю, потому что отказываюсь смотреть на телефон. Я иду, пока небо не темнеет, и мои ноги сами несут меня домой.
Механически нажимаю кнопку вызова лифта, когда оказываюсь в лобби своего дома. Лифт приезжает с легким звонком. Я наклоняюсь вперед, готовясь скрыться в лифте, но вселенная еще не закончила играть со мной. Когда двери открываются, на другой стороне стоит Ренцо Донати.
Мои легкие сжимаются, словно меня ударили в живот.
— Что ты здесь делаешь? — вырывается у меня, мой панический мозг не может нормально обработать происходящее, а сердце забывает, как биться.
Лицо Ренцо становится мрачным, каждая черта заостряется, как лезвие.
— Что, черт возьми, происходит? Где ты была?
— Тебе стоит уйти. Сейчас неподходящее время. — Я качаю головой и отступаю.
Быстрый, как змея, он хватает мою руку и втягивает в лифт.
— Ренцо, пожалуйста. Я позвоню тебе завтра. Мне просто нужно немного пространства.
— Можешь умолять сколько угодно. Я никуда не уйду, кроме как к тебе домой, где ты расскажешь, что, черт возьми, происходит.
Как раненое животное, загнанное в угол, я вырываю запястье из его хватки и отступаю к противоположной стене лифта.
— Ты не имеешь права что-либо требовать от меня. — Мой голос звучит так, будто я одержима, шипя на него без видимой причины, но не могу остановиться.
Может, я и правда одержима. Может, он все это время пытался мне это сказать.
Ренцо не отступает ни на шаг, сокращая расстояние между нами и заставляя меня встретиться с его взглядом, держа мою челюсть в своей руке.
— Хорошо, что мне плевать на права. Я беру то, что хочу, и устал ждать.
Его губы с силой прижимаются к моим, чувственный штурм, от которого мое израненное сердце плачет. От радости. От отчаяния. Его поцелуй разрушает меня до основания и строит заново, но в глубине души я все та же несовершенная маленькая девочка, которой всегда была.
Я первая отстраняюсь, слезы наконец катятся по моим щекам.
— Ты хочешь правду? Я скажу тебе. — Мой голос безжизненный. Такой же пустой, как мое сердце. — Оружие, похищение... это была моя вина. Ты был прав, обвиняя меня. — Когда двери лифта открываются за моей спиной, широко развожу руки в мольбе. — Я — хаос.
ГЛАВА 47
Я не уверен, о чем говорит Шай, и мне все равно. Она наконец позволяет мне войти в ее жизнь, и я намерен встроиться в нее так глубоко, что она забудет, как существовать без меня.
Веду ее из лифта, затем кладу руки по обе стороны ее лица и смотрю в глаза. Я хочу, чтобы она не только услышала мои слова, но и почувствовала искренность за ними.
— Я точно знаю, кто ты такая, и оказывается, хаос — это лучшее, что когда-либо случалось со мной.
— Ты не имеешь этого в виду. — Ее глаза закрываются. Она хочет оттолкнуть меня, но этого больше не произойдет. Никогда.
— Я имею это в виду, и докажу это. — Беру ее за руку и веду по коридору к двери квартиры. — Открой. — Не собираюсь вести этот разговор в чертовом коридоре. Мне нужна уединенность для того, что я задумал.
Шай сдается, и мы заходим внутрь. Она ставит сумочку и снимает куртку, избегая моего взгляда, в то время как я сосредотачиваю все свое внимание на каждом ее движении.
— Сначала расскажи, в чем дело.
Ее плечи поднимаются и опускаются на долгом, ровном вдохе, пока она стоит в прихожей, повернувшись ко мне спиной.
— Это была моя вина. Я слила информацию, которая привела к ограблению и нашему похищению.
— Тогда я должен быть тебе благодарен, — говорю ровным тоном.
Она озадаченно оборачивается, брови сведены, губы слегка приоткрыты.
— Что?
— Если бы нас не похитили, если бы тот самолет не разбился, у нас никогда бы не было тех трех недель вместе. И это были лучшие три недели в моей чертовой жизни. — Я медленно обхожу ее, наслаждаясь тем, как ее тело естественно следует за мной.
— Как ты можешь такое говорить? Мы чуть не погибли.
— И я бы повторил это без колебаний, если бы это означало, что ты станешь моей.
— Ты не можешь... — Ее рука прижимается к груди, будто ей больно, глаза закрываются. — Ты не можешь говорить такие вещи.
Я снова беру ее лицо в свои руки и жду, пока глаза встретятся с моими.
— Я могу говорить это, если имею в виду. И я имею в виду каждое чертово слово. Ты моя, Шай Байрн, и я твой. Мы команда. И я не проведу ни одного дня без тебя, потому что ты уже в моем сердце. В моей чертовой
