— Похоже. Еще нелепость и злость.
— Тоже их, родное. Как панибратство и наглость… Обожают рвать на груди рубашку, копаться в душе перед первым встречным… А в постели действуют с изяществом лесорубов, — завелась Рут.
— Скажи лучше, этот герой Бунина — хвастун и «лесоруб»?
— Пойди в библиотеку, возьми хороший перевод. У Бунина с сексом все было в порядке. Поэтому и эмигрировал в Париж ещё в 29-м. Писал высокохудожественно и очень трогательно. Правда, правда, — несколько томов повестей о любви. Настоящей, бессмертной. Для общего знакомства с национальным характером не помешает. Не важно, что фамилии героев лишь созвучны — это обобщенное выражение менталитета российского художника. С надрывом, с тягой к возвышенному и трагическому, болезненной интеллигентностью, сумасшедшей способностью влюбляться «до гроба» и абсолютным неумением постоять за свое чувство.
— Ах, ты же латышка! — обрадовалась Дикси. — У вас несовпадение характеров. Латыши — люди жесткие, сдержанные. И даже совсем не плачут?
— Нет. Веселиться и любить тоже не умеют. Темперамента не хватает.
— А меня, если честно, больше к Бунину этому тянет. Сплошной раздрызг какой-то. И в душе, и в мыслях. У меня ведь, оказывается немного русской крови в жилах гуляет, наверно, той самой — темной.
— Ну, ясное дело, это как вирус ВИЧ. Капля дегтя в бочке меда. От этого вот все так и усложняешь, путаешь в своей жизни.
— Теперь-то ясно. — Дикси наполнила рюмки ликером и счастливо улыбнулась: — Давай за русскую кровь, а?
Я снова открыла свою тетрадь. Зачем? Что бы выложить всю правду про себя — самую страшную, последнюю…
Моя тетрадка и чернила обошлись совсем не дорого. К тому же — можно быть уверенной в неразглашении тайны с их стороны, а также отсутствии всякого кокетства с моей. С этой тетрадкой — равнодушной хранительницей моих тайн, радостей и позоров, можно остаться самой собой и рассказать все как есть. А произошло вот что.
Майкл обещал встретить меня в аэропорту. За последние дни перед поездкой в Москву и даже непосредственно в самолете я успела так накачать себя относительно его персоны, что чувствовала себя почти влюбленной. Этому помогли «Тенистые аллеи» Бунина и кассета «Травиаты» с Френи и Пласидо Доминго, которую я постоянно слушала. Если точнее, русский родственник меня заинтриговал, в голову лезли воспоминания о посещении Оперы и детских шалостях в Пратере. Но ведь говорят, что первое впечатление самое верное и я старательно выставляла вперед блеклого, мятого господина неопределенных лет и наружности, упорно пытавшегося протиснуться вместе со мной в адвокатскую дверь.
Рассмотрев ещё от таможенного отделения людей, толпящихся за толстым стеклом, я заметила сразу несколько мужчин, вполне могущих сойти за Майкла. Темные костюмы, галстуки, жеваные лица, ощущение зажатости и мрачной тоски.
Но оказавшись в узком проходе между шеренг встречающих с бегающими ждущими глазами, я поняла, что ошиблась: мои кандидаты скользнули по незнакомке весьма заинтересованным, но чужим взглядом. «Возьму такси и попытаюсь разыскать господина Артемьева по телефону, самой мне со здешними кладбищами не справится», — решила я.
— Ну куда ты летишь! С таким багажом могут совладать только парижские тяжеловесы! — Майкл схватил меня одной рукой за локоть, придерживая другой тяжелую тележку с чемоданом и сумкой. — Господи, что ты там везешь?
— Колбасу, крекеры и шпроты, — ответила я. — На пять дней.
И секунду колебалась, уж не расцеловаться ли нам по-родственному? Боже, как он мне понравился, замявшийся в нерешительности и вдруг чмокнувший кузину в ухо. Мне показалось, что я знаю все его жесты и эту робость, сменяющуюся нарочитой напористостью. Будто знакомы давным-давно и не виделись целый год.
— Прошел ровно месяц, Дикси. Смотри, — я даже не загнал на барахолке твой пуловер и специально одел, чтобы ты меня узнала издали.
— Я по привычке высматривала черный костюм. Но и в нем бы с трудом узнала тебя. Ты очень изменился, Микки.
Я только сейчас заметила, что у господина Артемьева невероятные губы изысканно-изогнутого, аристократического рисунка, с капризной насмешкой, притаившейся в чуть поднятых уголках. Губы Аполлона, изваянного Праксителем.
— Загорел на даче. У нас необыкновенно солнечное лето. Первое за последние триста лет. Он повел шеей в строго застегнутом воротничке голубой рубашки.
— И оброс. Смешные завитки, как у пуделя. А цвет ирландского сеттера.
— Ты подрабатываешь в жюри собачьих конкурсов? Туда любят приглашать кинозвезд… А это мой «кадиллак»!
Мы остановились у припаркованной на стоянке машины, способной украсить любую автомобильную свалку. Белая краска рябила коричневыми лишаями, одно крыло почему-то было черным, от левой фары свисали разноцветные проводки.
— Извини, я так старался успеть починить своего «Москвича», и главное, покрасить! Две недели на даче провозился — шпаклевал, заменил крыло… В общем, уже совсем успевал — а здесь срочная работа… Хотел кое-что подправить ночью — и уснул! Представляешь, в восемь вечера — сном праведника!
Я села рядом с Майклом, любопытно оглядывая прикрытые старым гобеленом сидения и справку с крупными цифрами 1994, приклеенную к ветровому стеклу.
— Это тебе из собственного сада. Камелии. — Майкл достал с заднего сидения и бросил мне на колени букетик полевых цветов.
Я погрузила лицо в поникшие, нежные пестрые соцветия, слабо пахнущие медом.
— Спасибо. Очень редкий сорт.
Рука Майкла привычно засуетилась вокруг приборной доски, откручивая какие-то гайки и, наконец, включила зажигание. Автомобиль задрожал, ворча и кашляя.
— Старичку двенадцать лет. Чудо, что ещё держится при таком хозяине.
— Не думала, что ты любитель автомобильного хлама.
— Да я и сам не знал, пока не увлекся. Вот весь мой долг в соответствующей валюте. — Он протянул конверт.
— Обижаешь, — я оттолкнула деньги и отвернулась к окну.
— Давай не будем больше об этом, — Майкл сунул конверт в цветы и мы тронулись.
— Каковы наши дела? — официальным тоном осведомилась я, пряча деньги в сумочку.
— Отчитываюсь. Могилу нашел, с директрисой кладбища договорился. Ждут завтра.
— Сегодня. Ведь ещё весь день впереди.
— А визит на Красную площадь, в Пушкинский музей?
— Вначале дела. Я получила все необходимые документы, доказывающие мое родство с баронессой.
