class="p1">Скрип открывающейся двери. Через несколько шагов снова запинаюсь. Меня тянут наверх. Ступени. Один пролет. Второй. Третий. Значит, высотное здание. Господь услышал мои молитвы. Они не знают Варю так, как я. Не сможет она войти. Тот самый ее страх сейчас становится моей единственной надеждой.
Не сможет. Не зайдет. Успеет уехать.
И тогда точно позвонит Гордею. Он уже должен подключиться, пробить локацию по телефону. Сжимаю в кулаки связанные руки. Им всем конец.
С меня снимают мешок и садят на железный стул, заводя руки за спину. Первое, что замечаю, еще три стула, железные, похоже, приваренные к металлическим пластинам на бетонном полу. И один деревянный. Три металлических стула. Случайность? Или это пыточная комната не раз встречала гостей? Хочу верить во второй вариант, без ожиданий еще троих участников операции Петрова. Однако, ощутимый запах недавней сварки говорит о другом.
Одинокая включенная лампочка на проводе свисает с потолка, обшарпанные стены с оголенной проводкой и торчащими кусками штукатурки из-под выцветших обоев — все говорит о том, что мы в безлюдном заброшенном доме. За окном еще не совсем темно. Значит, есть шанс подобраться незамеченными к строению. Мизерный, но шанс. На подоконнике лежит большая черная кожаная сумка, на ней какие-то бумаги. Уверен, в них я передаю все свои проекты либо самому Петрову, либо переписываю на незапачканное и незасвеченное имя доверенного лица. Времена меняются, а способы принудительно и быстро захватить чужое без тонких манипуляций и юридического изящества остаются прежними. Угрозы и сила. Шантаж и принуждение. Не подпишу. Ведь поставив подписи на документах, я автоматически распишусь в своем смертном приговоре.
Петров скребет деревянным стулом по бетонному полу, подтаскивает ко мне ближе и седлает его, демонстрируя свое превосходство, расслабленность, злорадство.
— Надо было сдохнуть в той яме. Отмучился бы тогда и не видел бы сейчас, как все рухнет. Я обещал, что ты заплатишь за все? Пришло время платить.
Не выдаю ни одну эмоцию, провоцируя его распыляться все больше. Ничто так не бесит врага, как твое абсолютное спокойствие, возведенное до равнодушия.
— Рассчитываешь на помощь? Вижу, что да, — самодовольная ухмылка обнажает его оскал. — Я все просчитал. Не помогут. Зато врачиху дождемся. Уж больно сильно ее хочет видеть моя напарница.
Врачиху. Надеется выманить Варю.
Напарница. Женщина. Кто?!
— Вопросов много? Дождемся твою жопастую и отвечу на каждый. И познакомлю с одной гениальной женщиной, стратегом, которая все эти годы ждала, притаилась, чтобы ударить в спину. Ты будешь удивлен, как хорошо ее знаешь. Что, уже становится интереснее?
Щелканье рации на его поясе.
— Объект в пяти минутах. Нам встретить и проводить?
Петров в упор смотрит на меня. Выискивает реакцию. Закрываю глаза. Потому что контролировать себя все сложнее. Не Варя. Пусть это будет не Варя.
Шипение рации.
— Она одна?
Ребра гнутся от ударов сердца. От паники, забирающейся в каждый орган. Она.
— Одна. Хвоста нет. На его тачке.
Шею рвет удушье. За закрытыми веками становится темнее. Сам мрак мнет под себя все мое сознание. Распарывает его колючими тенями в лохмотья, оголяя до оторопи. Она приехала.
— Пропускай. Пусть идет одна, — слышу его довольный голос и открываю глаза, встречаясь с ледяным взглядом напротив. Петров убирает рацию за пояс. — Добавим драмы в наш боевик. Хочу нервов и соплей. Не ее. Твоих, Шишкин. Переходить дорогу серьезным дядям не стоит. Сдохнешь. Но сначала будешь смотреть. Как я когда-то, когда ты Настеньку мою красавицу не отдал мне. Обещаю, шоу будет красочным. Громким.
Мычу в ответ. Вгрызаясь зубами в вонючую мокрую тряпку во рту. Крошу его яростью в глазах, обещанием мести. Дергаюсь на стуле, но он крепко стоит. Все мои потуги не обладают физической мощью, не могут его достать, размозжить ему череп, вырвать хребет.
Шипение рации. Предвестник новых жутких подробностей, которые не должны были случиться. Она не должна быть здесь. Она же умная, так какого хрена заявилась сюда? Безумная. Стрельнутая. Прибить бы ее! Предупредить! Втемяшить в ее мозг проваливать! Спасать себя. Это разборки мужиков. Не ее. Последняя надежда теплится на ее прошлом. На том ублюдке, которого я грохнул.
Она. Не зайдет. В подъезд.
Не сможет.
Ведь никогда не могла.
Годами боролась с этим, но не смогла справиться с этим.
Не зайдет.
Варвара.
Пока еду по вбитому в навигаторе адресу, высчитываю шансы на оптимистичный конец. Могут ли эти два слова стоять рядом? “Оптимистичный” и “конец”. Вспоминаю нашу с Захаром историю в мельчайших деталях. Даже когда мы ругались, когда я разгромила его квартиру и уехала, уверенная в его предательстве, даже тогда не было такого отчаяния. Мантра “все будет хорошо” в голове так и не сформировалась. Я не верю в нее. Как и она в меня.
Мысленно уже вижу безжизненного Захара. Утопающую в скорби себя на его теле. Те-ле. Какое уродливое, горькое, грязное слово.
Захар никогда не будет просто телом. Я не приму такую реальность. Никогда. Мой свет, моя жизнь, моя любовь, отец моих будущих детей — да. Тело без жизни — нет.
Я не смогу его похоронить. Подбородок дергается. Во рту скапливается слюна. Не смогу оплакивать. Я просто не вынесу этого. Как и мириться с его потерей и ждать, когда время затянет раны. Снова любить? Зачем? Если я уже люблю. Больше жизни. Так странно, всегда думала, что это романтическая глупость — что может быть важнее собственной жизни? До того, как чуть не потеряла Шишкина в Аршане. Лавина. Медведь. Уже тогда я знала: не смогу без него. Не хочу без него. Пусть это какая-то форма шизофрении, ненормального слияния с партнером, дурость, да что угодно, но нет. Нет! Бью ладонью по рулю. Черт! Больно-то как! Трясу рукой.
— Нет, — говорю себе вслух. — Или вместе, или никак.
Дорога похожа на минное поле. Яма на яме. Местами вспученный грунт с разжеванным и выплюнутым асфальтом стоит колом, как назло у самых больших дыр. И даже высокая посадка и большие колеса не позволяют проскочить препятствия на скорости более девяноста километров в час. А потом и вовсе некогда асфальтированная дорога превращается в грунтовое бездорожье.
Сначала замечаю на обочине одну машину, старую темно-серую легковушку с тонированными окнами. Чуть дальше — вторую, тоже не первой свежести, но уже что-то похожее на джип. Номеров нет ни на первой, ни на второй. Меня ждут. То, что внутри машин есть люди, даже не сомневаюсь.
Когда впереди появляется знакомый черный Land Cruiser без номеров, вместо того, чтобы сильнее испугаться, я вдавливаю педаль газа в пол,
