тот, с пистолетом, с размаху бьет его кулаком в лицо, отчего голова Захара запрокидывается. Я чувствую адскую боль. Меня убивает происходящее. Потрошит изнутри с размахом садиста. А я просто на это смотрю сквозь пелену слез. Снова зажимаю рот рукой.
— Ты берешь свою, как я видел, ничего такую жопу в горсть и ждешь моего звонка. — Он меня где-то видел. Значит, выслеживал, собирал данные. Готовился. Черная тонированная машина. Все хуже, чем очень плохо. — Жди координаты. Позвонишь Романову, и я узнаю. — Романову? Не сразу соображаю, что это фамилия Гордея. — Мы отслеживаем его телефон. Пойдешь в полицию, и я узнаю. У меня везде свои люди. Притащишь хвост, ну дальше ты тоже поняла? Ты ж докторишка, умная должна быть.
Захара уводят, прижав пистолет к голове и скрутив руки за спиной. Я падаю в кресло безжизненным мешком. Из меня разом выходит весь кислород. Первая реакция — свернуться в комок и горевать. Потому что с высокой степенью вероятности все закончится плачевно. Смертельно. С ноги выбрасываю эту реакцию прочь. Не хочу и не буду жить без этого мужчины. Сочиняю мантру надежды на лучший исход и хочу ей верить.
А стены кабинета давят. Сжимают меня в тиски. Бегаю глазами по пространству как пьяная.
Не хочу.
И не буду.
Бью себя по щекам. Со всей силы. Больно.
Упираюсь руками в стол и ору в экран с опустешим залом. Ору так, что горло саднит, связки рвутся, не успев до конца восстановиться после Аршана. Но больше не реву. Останавливаю взгляд на ключах Захара. Прижимаю их к сердцу и бегу к двери, замок которой слушается меня лишь со второй попытки.
Первым делом в машине проверяю бардачок. Пистолет на месте. Это уже хоть что-то. На телефон приходит сообщение с адресом. С короткой припиской “У тебя полчаса”.
Я не стану послушной овцой и лететь на забой по чужому желанию. Я дочь своего отца. Я женщина Шишкина. И я иду на огромный, но осознанный риск и пишу единственному человеку, который может хоть что-то сделать в сложных условиях. Пересылаю ему адрес и, недолго думая, еще номер телефона Гордея с информацией о возможной прослушке и отслеживании. Блеф это или нет, мы не знаем, значит, нужно учитывать все, что мне сказали.
Этот человек моя не то что последняя, единственная надежда. Он точно знает, что делать. Он поможет. Да-да, поможет. И он звонит мне. Но я не беру трубку, вдруг, и мой телефон прослушивается.
Проезжаю мимо парадного входа клуба и вижу столпившихся людей. На земле лежат тела людей, которые еще каких-то пятнадцать-двадцать минут назад были живыми. Успеваю выхватить из этой жуткой картины разбитые очки, слетевшие с переносицы парнишки, который делал такие вкусные коктейли и смущенно наблюдал за нашими плясками на столе.
Я не реву. Ожесточенно давлю на педаль газа. На перекрестке проезжаю на мигающий желтый свет и то же самое делают приближающиеся мне навстречу две полицейские машины с включенными световыми сигналами и громкой сиреной. Я знаю, куда они едут. Они опоздали.
Я — не опоздаю.
Не оставлю Захара. Умру, но заберу с собой столько гадов, сколько успею. И начну с Петрова.
Убью. Убью. Убью.
Только эта мантра формируется в голове. Она держит меня концентрированной биомассой с работающим мозгом. Я не дура. Не безвольная овца.
Убью.
Глава 28
Захар.
Я успел спрятать Варю. Успел. Она в безопасности.
Я слышал обрывок разговора Петрова. У Вари же не хватит дурости примчаться ко мне?! Ведь не хватит же?!
Приехал мстить? Мсти. Зачем ему Варя?! Откуда он вообще про нее знает? Как долго был в городе? Почему мы его не засекли?
Меня закидывают в багажник машины, предварительно надев мешок на голову. Как будто я, блядь, через железо мог что-то разглядеть. Кляп во рту пропитывается моей слюной и рвет кожу губ.
Навыками спокойное езды эти головорезы похвастаться не могут. Намеренно собирают все кочки или скачут по убитой дороге. Одно из двух, потому что болтает меня так сильно, что я уже перестал замечать удары о багажник. Меня везут убивать, это я понимаю. Как и то, что им нужно что-то еще. Иначе бы не церемонились и шлепнули там же, в клубе, положив рядом с парнями.
Телефон, он же подключен к программе наблюдения, соображаю я и надеюсь, что до Гордея очень быстро дойдут новости о перестрелке в клубе. И он все сопоставит. Выйдет на меня быстрее… Вари. Нет, она не станет.
Пожалуйста, не едь за мной. Беги из этого города. Прячься. Маленькая моя, прав был твой отец, что чуть не спустил меня с лестницы. Со мной опасно. Если с ней что-то случится… Нет, я запрещаю себе даже думать об этом.
Пожалуйста, не едь за мной.
Не знаю как, но выберусь. Порву всех голыми руками. Лбом расшибу рожи каждого. Вырву кадыки зубами, если руки так и останутся связанными. Сдохну, но кончу их. А Гордей с бойцами зачистит остатки мразей.
Отодвигаю образ Вари и штурмую мельчайшие детали прошлых дней, недель. Где я упустил важное? Как просмотрел? Да, меня искусно отвлекали взрывами, проверками, пожарами, уводили внимание, запутывали. Это не просто случайное возвращение старого “друга”. Это спланированная акция, которую я не выкупил. И я упускаю что-то важное.
С грохотом лечу в стенку, когда машина тормозит. Прошло минут пять? Двадцать. Башка не соображает. Багажник с щелчком замка открывается. Меня грубо выволакивают из него. Мешок так и не снимают. Звуков городской жизни нет: машин, людей, хоть чего-то, что подскажет, где я. Неизвестность, дезориентация в пространстве не лучшие партнеры для плана-захвата. В моем случае, плана-освобождения и возмездия. Гоню мысли о том, что это конец. Ни хрена! Я Шишкин! А Шишкин не сдается!
— Шевелись, — тычок в спину. Запинаюсь. Чуть не падаю. Ловлю равновесие и удерживаюсь на ногах. Даже ответить не могу. Челюсть сводит от длительного напряжения.
— Вы по периметру. Ждем гостью, — слышу сзади голос Петрова.
Гостью. Начинаю обращаться к Всевышнему. Умолять, чтобы не Варя. Пусть у нее хватит решимости позвонить Гордею, Герману, да хоть ментам. Но лишь бы не велась на их угрозы. Она у меня девочкам умная. Не сунется сюда. Мычу сквозь тряпку во рту, вспоминая гребаного бешеного медведя в той пещере, и как это ненормальная бросилась на него. Беспомощность убивает. Не от того, что меня взяли и ведут явно не на званый ужин. А из-за Вари. Сунется же.
