Люблю и всегда хотел. К тому же я очень рад, что мой ребенок здесь, со мной. Все рядом, по своим комнатам и за одним обеденным столом. Меня насторожила резкость, скорость, с которой ты вернулась на куросест. М? Есть, что ответить?
Это запросто!
— Я могу уйти, — грубо, почти набычившись, отвечаю.
— Не с той ноги встала, что ли? Юмор не ценишь?
— С той, с той…
С делами вот проблемка, а так все было очень замечательно, пока я не увидела красноречивое послание от карающей ладони государственного аппарата.
— Я все ценю и очень люблю тебя, папочка. Поцеловать можно?
— Зачем о таком спрашивать? Целуй и обнимай. Господи, — так и вижу, как он подкатывает глаза и показывает кухонному подвесному ящику язык, — как маленькая.
Обхватываю его руками и утыкаюсь носом в рубашку на спине.
— Пахнешь, па… — прячусь за своим отцом, лицом купаясь в складках его одежды.
— Плохо, да? — он поднимает руку и, шумно втянув носом воздух, обнюхивает свою подмышку. — Я только что из душа. Тосик, отойди от меня…
— Нет-нет. Ты пахнешь папой. Ну, как в детстве.
— Циклоп-циклоп, у тебя проблемы? Детство подтягиваешь, читай — депрессию гоняешь?
— Нет, — бухчу в его лопатку.
— Прошлое вспоминаешь, нюхаешь мою рубашку, засыпаешь на ходу и на столе.
— Ты такой родной, папуля, — сцепляю пальцы на его груди и еще сильнее вдавливаюсь телом в его спину.
— Ния? — широко расставив руки на поверхности рабочего стола, отец вдруг резко замирает, застывает с простым дыханием, сосредотачивается и ждет, что я расскажу ему о том, чем сейчас живу и за что так красочно переживаю.
— У меня все хорошо, немного устала. Рано встала и, наверное, не с той ноги. Ты, как обычно, оказался прав.
— Все наладится, цыпа. Так ты меня накормишь или…
— Накормлю, конечно. Но ты ведь и сам прекрасно с холодильником справляешься.
— Не для того я двух дочерей растил, чтобы в шестьдесят лет изучать содержимое продуктовых полок в морозильном агрегате. Тренируйся на отце, проходи практику, стажируйся, оттачивай умения, ищи подход к мужику, пока замуж не вышла…
— Все?
— Пока — да, а там — посмотрим.
Отпускаю его тело, обхожу и равняюсь с ним плечом.
— Дальше я сама, — легонечко отталкиваю. — Сядь, пожалуйста, за стол. Не мешай. Ты сказал, что желал бы получить яичницу? Это в силе?
— С помидорчиками, если тебя не затруднит, — становится за моей спиной и легким поцелуем поклевывает мою макушку. — Девочка вкусная! Знал, что не оставишь папку голодным. Добрая моя, хлебосольная, нежная, родная…
— Где мама? — перебиваю заискивающий поток, кручусь и передергиваю плечами. — Па, пожалуйста, довольно нежностей.
— Как тебя будет муж выносить — ума не приложу.
— Мама где? — еще раз задаю вопрос, не реагируя на его острую и не последнюю ремарку.
— Ты такая верткая, непоседливая…
— Мама-мама-мама!!! Ау, папуля? — поворачиваюсь к нему лицом и щелкаю пальцами перед отцовским носом, дирижируя деревянной лопаткой.
— Не проткни меня этой палкой, — отец смеется и откланяется. — Ушла с Юлькой и Игорем.
— Куда?
— По моей просьбе, Ния, — отворачивается от меня и направляется к своему месту за обеденным столом. — Поперчи посильнее, а соли, пожалуйста, поменьше.
— Ты, что ли, за здоровьем стал следить? С каких пор? — ворчу, фиксируя все его действия.
— У меня отличный слух, циклоп. Ты же помнишь, чем я в свободное время занимаюсь? Вот и не возникай особо.
Еще бы! Развлекаешь музыкой собственного приготовления завсегдатаев своего ирландского паба, когда не преподаешь точные науки болванам одного высшего учебного заведения, да не трусишь задницей вместе с мамой в танго-зале Дашки. Хорошо, что той звезде сейчас не до танцевальных па: кормящая мать сдаивает сиську пацану, которого немногим позже нашей Юльки родила. Вся семья при деле, а я…
— Вкусно! — отец облизывает вилку со всех сторон, словно собирается сжевать заостренные металлические зубья, с тоской поглядывает на опустевшую тарелку, кривится и наигранно сокрушается. — О-хо-хо, маловато, цыпа. А можно…
— Увы, но мне уже пора, — смотрю на свою руку, сверяясь с циферблатом на часах.
— Присядь, пожалуйста, ты все успеешь и никуда не опоздаешь, я подвезу.
— Па…
— Это простая просьба, Антония.
Антония? Полное имя и какой-то слишком жесткий тон. Он что-то хочет мне сказать? Серьезен, сосредоточен и совсем не улыбается.
— Да? — сажусь за стол и сразу отвожу от лица отца глаза. — Я слушаю тебя.
— Ния?
— Да? — еще разок произношу и тут же наклоняю голову, еложу ухом по плечу, в мельчайших подробностях изучая пейзаж за кухонным окном, вожу указательным пальцем по столу и дергаю ногой по перекладине. Полный боевой комплект, осталось только икнуть и изобразить эпилептический припадок.
— Есть такие хитрые зверьки, цыпа, которые способны имитировать собственную кончину, чтобы отвратить от себя настроившегося на полноценный стол хищника. Сейчас ты мне напоминаешь именно такую жертву. Только я не хищник и не собираюсь тебе убивать или столоваться твоим телом после. Прекрати, пожалуйста, — то ли просто в атмосферу говорит, то ли приказывает мне папа.
— Я ничего не изображаю. С чего ты взял? — как будто бы спокойно отвечаю, но глаз от того, что происходит за окном не отвожу.
— Ну, как знаешь! Это вот тебе, — отец швыряет какую-то бумагу на стол, на котором все еще стоит мой ультрабук и тарелка с размазанным по ее поверхности желтком.
Бросаю беглый взгляд на тонкий лист с мелкими печатными буквами. К сожалению, с большим трудом разбираю содержимое и ничего не понимаю, не догоняю смысл вообще, но исключительная белизна и качество бумаги не внушают ничего хорошего, кроме как:
— Это чьи-то медицинские назначения? Огромный рецептурный лист? Ты заболел или мама? Или это извещение о моем выселении из занимаемого здесь помещения? — киваю на то, что приподнимается от потоков воздуха, которыми я его окатываю, когда вещаю вслух предположения.
Я-то вот шучу, а отцу, похоже, не до шуток:
«Мама-мама-мама!».
— Прочти внимательно, пожалуйста, и сразу все
