поймешь.
— А если вкратце, — растягивая гласные, предлагаю. — Очень плохо написано, к тому же нет желания читать. Если это не завещание, то…
— Вкратце? — внезапно обрывает меня.
— Да.
— Считай, что это твой ордер на арест, Антония. Все ясно?
И вот я наконец-то отрываюсь от бесцельного созерцания природы и обращаю к определенно раздраженному отцу свое лицо.
— Арест? — повторяю то слово, от которого у меня уже как полчаса дрожат поджилки.
Тогда это обстоятельство или состояние, или положение вещей было весьма пространным, аморфным, бестелесным, внеземным, призрачным и придуманным мной для собственного устрашения, но сейчас — это очевидный факт и настоящее тавро на моей коже:
«Арестантка А. С. Смирнова, номер, статья УК, лицом к стене, пошла на выход».
— Угу, — скрипнув ножками стула, выставив ладони и разложив страусиным веером свои длинные пальцы, отец отталкивается от сидения и распрямляется, как будто возвышаясь надо мной.
— А за что? — заметно нервничаю, резонирую голосом, словно соловьиную трель веду.
— За все хорошее.
— Па… — скулю, заглядывая в его глаза, выпрашивая милости у карающей руки закона.
— Твой интимный магазин закрыт, твоему «Перцу» пришел конец — и слава Богу, впрочем, так же, как и счетам, на которые ты регулярно получала прибыль, не выплачивая необходимый процент в налоговую копилку и не подтверждая свою состоятельность и разрешение на осуществление такого вида деятельности. М? Есть чем покрыть представленные ВКРАТЦЕ обвинения?
Он чрезвычайно лаконичен! Впрочем, как и всегда.
— Я собиралась…
— У тебя нет лицензии, Антония, — отец рычит. — Ты хоть знаешь, что это такое?
Я не идиотка! Зачем он так со мной?
— Па…
— Давай так, — он не спеша обходит стол и по-кошачьи мягко направляется ко мне, отец спокойно движется, а я непроизвольно зажмуриваю глаза и откланяюсь в противоположную сторону, стараюсь быть подальше от него, чтобы не получить случайную затрещину, которую он вправе отвесить мне за жестокий обман и надувательство страны, в которой я открыла бизнес и старалась стать независимым и полноправным членом общества, для которого я пока не полноценный человек. Нигде ведь не училась, кроме школы, не имею базовых экономических знаний и понятий о делопроизводстве, кроме колоссального рвения и мотивации, конечно, я совсем без средств к существованию и без перспектив удачно выйти замуж. Я никто!
Кто ж такую разноглазую захочет? Моя гетерохромия — определенный дефект, вызывающий ужас и определенный трепет у бывшего Влада, например, которого так некстати вспомнил Буратино в одном из наших разговоров. Мужчины шарахаются от меня, а финансовая длань отца в скором времени оскудеет. Никто не вечен под луной, и родители, увы, не исключение. Как мне зарекомендовать себя в этом мире, если брак с состоятельным мужчиной мне никогда не светит?
Только собственное дело! Я открыла то заведение, на которое будет спрос. Любить друг друга люди никогда не перестанут, а значит…
— Ни-я-я-я, — он мягко трогает мое плечо и, наклонившись, шепчет в ухо, — открой глазки. Ты чего? Цыпа? Испугалась?
— Я не хочу в тюрьму, — всхлипываю и жалобно скулю. — Я там умру.
— И не пойдешь. Посмотри, пожалуйста, на меня, — отец трогает мой подбородок и пальцами щекочет кожу. — Ну-ну, давай-давай. Красавица! Тосик, Тосик…
«Тосик!» — словно кличка у собаки. Недаром Велихов зовет меня щенком, жалкой шавкой и пошлым Тузиком.
Дергаюсь в попытках разомкнуть как будто склеившиеся веки, знаю, что некрасиво гримасничаю, корчу рожицы, ловлю непроизвольный тик и шиплю про себя, но не вслух:
«Господи, да прекрати же это! От тебя трусостью несет за полверсты».
— Детка?
— Да, — приоткрыв свой левый глаз, замечаю рассевшегося на поверхности стола отца. Перекрестив руки и ярко улыбаясь, он с огромным, просто-таки нескрываемым интересом рассматривает меня. — Я слушаю.
— Ты такая смешная, когда боишься.
Рада, что смогла повеселить его, но перспектива сесть в тюрьму, на самом деле, вызывает несколько иные чувства и эмоции.
— Это нервное. Так что ты говорил про мой арест?
— На том листе указана сумма, которую надо внести, чтобы покрыть все недостачи. С учетом штрафов, налоговых обязательств и просроченной лицензии…
— У меня ее нет совсем, — несмело поправляю его сведения.
— Она просрочена, Антония. Ты поняла, что я сказал?
Конечно-конечно! Отец прикрыл меня. Ну, как такое можно не понять?
— Да, — киваю головой и пытаюсь натянуть улыбку на нервно дергающийся рот.
— Мы закрываем это дело после того, как последний рубль будет выплачен по назначению.
— А сколько там? — шепчу, немного заикаясь.
— Посмотри, — указывает подбородком на «ценник», который мелким шрифтом в документе приведен.
Беру листок, стряхиваю руку, шуршу бумагой и, то и дело поглядывая на папу, ищу глазами место, в котором было бы указано, сколько я задолжала за самовольное использование интернет-пространства с целью обогащения и набивания своего кармана. Суечусь и взглядом бегаю по растекающимся буквам: слежу, вчитываюсь, пытаюсь осознать, что говорится в документе и какие санкции ко мне будут в ближайшем будущем применены, если я не покрою недостачу…
В размере всего моего заработка?
— Это же… — вскакиваю и отшвыриваю эту чертову бумажку на то же место, из которого по досадной неосторожности и ошибке ее взяла. — Грабеж!
— Тоня, Тоня, Тоня… — выставив руки, отец пытается успокоить мой порыв. — Тихо!
— Тихо? Тихо? Ты хоть понимаешь, что это… Жулики! Ворье! Рецидивисты чертовы! «Предприниматель» никогда не будет звучать гордо, потому что этот доходяга забывает родное государство с ложечки манной кашей покормить. Они ведь обдирают меня, как липку. Что? — выпучиваюсь на ухмыляющегося родителя, который или притворяется и строит недалекого из себя, или действительно не понимает, как много от меня желает получить страна.
Это все… Все, что я заработала! Все, что смогла собрать! В этом вся Я!
— Ну, цыпочка, это едва ли. А вот то, что ты творила, злостное нарушение закона, Ния. Прямое, непосредственное и самонадеянное. Наглое, если очень грубо!
— Я работала, я копила, я была вежлива и внимательна к людям, а здесь что же? Откажись от того, что заслужила честным трудом! Что в том
