было приятно запереть его жалкую задницу под замок и оставить его здесь, внизу, в мою брачную ночь.
Я широко распахнул ворота и шагнул через них, направляясь по туннелю к платформе с пьянящим чувством, вызвавшим извращенную улыбку на моих губах.
В последние два раза, когда я приходил сюда проведать его, он все еще был не в себе, бормоча что-то о галлюцинациях, которые вызывало дерьмо, впрыснутое ему Черчем, но тишина, ожидавшая меня сейчас, заставила меня подумать, что он наконец-то в здравом уме.
Мое сердце заколотилось при мысли об этом. Наконец-то я предстану перед ним и позволю ему взглянуть на лицо брата, которого он предал.
Белая плитка выкладывала кривые стены станции метро впереди меня, плакаты фильмов, вышедших до моего рождения, отслаивались от стен, а в воздухе витал отчетливый запах гнили и пыли.
Когда-то эта станция была конечной. Она называлась “Крейс-Энд” и была диковинкой, застрявшей между кучей куда более полезных станций, через которую и до ее закрытия не проходило много пассажиров. А когда лифтам потребовался ремонт, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии, затраты превысили стоимость, поэтому было принято решение закрыть станцию и забыть о том, что она вообще существовала.
Рельсы вели в одну сторону, слева от того места, где я собирался выйти на платформу, но они были закрыты, когда станцию вывели из эксплуатации, и все, что осталось, — это подземная память о давно прошедшем времени. Существовал выход через проход для технического обслуживания дальше по лестнице, тайный путь к спасению, если мы когда-нибудь окажемся загнанными в угол в собственном доме.
Я вышел на серый камень платформы, повернулся к брату и увидел, что он сидит на одной из скамеек, предназначенных для пассажиров, его темные глаза впалые, руки лежат на коленях, к левому запястью прикреплена цепочка.
Цепь была прикреплена к металлической трубе, которая никуда не уходила и имела достаточную слабину, чтобы он мог пользоваться единственным туалетом для инвалидов, который находился слева от неудобной скамейки. Он даже все еще смывал и все такое, что было чертовски удачной удачей — никто из нас не хотел убирать его дерьмо, в конце концов.
— Рад видеть тебя проснувшимся, брат, — сказал я, дьявольски улыбаясь, когда я приблизился к нему, и он оскалил на меня зубы.
— Так это был ты, — ответил он, его взгляд был полон жестокости, когда я встал перед ним, как раз в том месте, где, как я знал, его цепи защелкнутся, если он решит сделать выпад в мою сторону. Я был готов снова выбить из него все дерьмо, если бы он захотел этого, но сейчас меня больше интересовало злорадство. И я не чувствовал ни капли стыда по этому поводу.
— Кто еще это мог быть? — поддразнил я, когда его взгляд переместился на новые чернила, которые покрывали мои руки и ползли вверх по шее. У меня была только одна татуировка до того, как я решил подражать ему, поэтому сделать остальные было достаточно просто, и это еще лучше продавало мою ложь. Кто бы мог подумать, что я буду разрисовывать свою плоть чернилами в тон ему? Кто мог предположить, на что я пойду ради этой мести? Никто. И именно поэтому мне все сойдет с рук. — Ты должен был знать, что я приду за тобой в один из этих дней.
— Я думал, что у меня есть еще немного времени до этого, — пробормотал он, выглядя так, будто у него адское похмелье. Вокруг него витал запах мочи и рвоты, свидетельства того, что и то, и другое пачкало одежду, в которую он был одет, а также землю в некотором отдалении от нас. Я догадался, что в состоянии наркотического опьянения он не дошел до туалета.
— Тебе не понравились наркотики? — спросил я, не пытаясь скрыть от него свое отвращение, так как он сгибал пальцы, явно прилагая чертовски много усилий, чтобы сохранить голову. Должен признаться, я был впечатлен его самообладанием — это никогда не было его сильной стороной.
— Это дерьмо было хреновым. Оно заставило меня видеть, думать и чувствовать то, чего не должен чувствовать ни один человек, — ответил он. — Но ты это знал. Так почему бы не спросить меня о том, чего ты не знаешь?
Я склонил голову на одну сторону, обдумывая этот вопрос.
— Где ключ от ошейника, который ты надел на мою жену? — спросил я, размышляя, может ли он сэкономить мне несколько часов на поиски этой чертовой штуки, просто отдав ее. Если нет, то мне придется задействовать пару болторезов, хотя мне не очень нравилась мысль об этом так близко к ее безупречной коже.
Дэнни откинул голову назад и рассмеялся, прислонившись к стене позади себя, когда его взгляд снова упал на меня, и он осмотрел меня с ног до головы.
— Почему? Ей трудно заглатывать твой член, когда он на ней? Я допускаю, что было немного тесновато.
— Это просто чертовски безвкусная штука, — ответил я. — Именно такую я от тебя и ожидал, но я надеюсь восстановить часть нашей репутации, пока я держу тебя подальше от нее, у нас есть шанс исправить это.
— Блядь, ты что, смягчился к ней? — Дэнни насмехался, на его лице расплылась злая улыбка. — Неужели ее киска так хороша? Или ты просто так давно не пробовал ни одной, что отчаяние делает тебя уязвимым перед ее зовом?
Я знал, что он делает, но на меня это дерьмо не подействовало бы. Я сделал шаг вперед, затем еще один, возвышаясь над ним так, что он был вынужден откинуть подбородок назад, чтобы удержать мой взгляд.
— Она так хороша, — подтвердил я, мои губы приподнялись в ухмылке, когда я подумал о том, как ее тело плотно обхватило меня, как ее крики удовольствия окрасили воздух, и как чертовски волнующе было ощущать себя глубоко внутри нее и отмечать ее как свою. Это было единственное, чего он никогда не сможет у меня отнять. — И тем лучше, что я знаю, что забрал это у тебя. Так же, как я забрал твою машину и обернул ее вокруг фонарного столба прямо у Букингемского дворца. Точно так же, как я взял часы, которые оставил тебе Па, и многократно топтал их, пока все маленькие кусочки внутри них не превратились в пыль на полу. Выражение лица Дэнни превратилось в
