свои трюки!
Я пытаюсь отодвинуться, но она крепко держит меня.
— А я сказала, что тебе это необходимо. Поверь, я знаю, о чем говорю. И как только все, что сидит в тебе... вся боль, все страхи выйдут наружу, тебе станет легче. Будет проще двигаться вперед.
— Слушай, давай не сейчас. Я только собралась с силами.
— Не собралась, а заглушила. Это большая разница.
— Ты же знаешь, что я не люблю ваши все эти штучки.
— А зря. После всего, через что мы с тобой прошли…, — она замолкает, и в ее глазах мелькает что-то старое, общее и болезненное. — В общем, закрывай свой рот и слушай меня внимательно.
Я вздыхаю и замираю. Прекрасно понимая, что она не отстанет, пока не добьется своего.
— Еще спасибо мне скажешь, — говорит она, и ее голос становится мягче, профессиональным, проникающим в каждую клеточку. — Закрывай глаза.
Я нехотя подчиняюсь.
— Давай вспомним, как ты познакомилась со своим коз... мужем.
Картинка из прошлого всплывает сама собой, яркая и неожиданная. Мы встретились на вернисаже моего друга-художника. Я стояла перед большой абстрактной картиной, пытаясь разгадать ее смысл, а он подошел и сказал:
“По-моему, художник просто разлил краску и решил назвать это гениальным”.
Я рассмеялась. Он был в простой белой рубашке, рукава, которой были закатаны по локоть, и в его глазах плясали озорные чертики.
На губах появляется легкая, почти неуловимая улыбка.
— Ваше первое свидание, — продолжает ее голос, звучащий отдаленно.
Мы пошли в кино на какой-то ужастик, и я все время пряталась от страшных моментов у него на плече. А потом мы гуляли по ночному городу, а он не отпускал мою руку.
— Помню, как его руки дрожали, когда он обнимал меня впервые, — шепчу я.
— Ваша свадьба.
Я вижу себя в том самом платье. Его счастливое и гордое лицо. Как мы танцевали первый танец под джазовую мелодию, и он все время смотрел на меня, как зачарованный.
— Рождение Ани. Рождение Максима.
Картинки сменяют одна другую. Такие теплые, родные, наполненные светом. Наше общее счастье. Наша любовь. И мне становится больно от ее слов. Я понимаю, к чему она ведет.
— А теперь вспомни вашу первую серьезную ссору.
Я морщу лоб. Это было давно. Из-за его первой долгой командировки. Он уезжал на три месяца в другой город на стройку нового объекта. Мы тогда сильно поругались, я обвиняла его в том, что он ставит работу выше семьи. Это было примерно за несколько дней до того, как Ирина... пришла ко мне сияющая и сообщила, что беременна. Я была безумно за нее рада, мы тогда с ней вместе плакали от счастья. А он... он, наверное, уже тогда… уехал не в командировку, а к ней. Он был с ней. Проводил время в ее объятиях.
— А теперь мы подходим к самому важному, — голос Милы становится тише, но от этого еще более весомым. — Вспомни, что ты увидела у лифта.
И я вижу. Снова. Двери, которые разъезжаются в стороны. Дениса. Ирину. Ее смех. Его рука на ее талии. Коляска. Я чувствую, как по щекам медленно, предательски, стекают слезы. Боль, настоящая, живая, острая, как осколок стекла, разрывает меня изнутри.
— Вспомни, что ты испытала, когда увидела их. Вспомни свои настоящие эмоции, которые ты скрыла под маской спокойствия.
Я плачу. Сначала беззвучно, потом начинаю всхлипывать, не в силах сдержаться. Слезы текут ручьем, смывая с души толстый слой ледяного онемения.
И с каждой новой пролитой слезой, с каждым рыданием, которое вырывается из самой глубины души, я чувствую, как мне становится легче. Словно камень, который я тащила в груди, понемногу рассыпается в прах.
— Вот, умничка, — мягко говорит Мила. — Дай волю своим чувствам. Пока здесь только ты и я. Пока никто не видит, что ты тоже уязвима. Ты можешь быть сейчас слабой.
Я открываю залитые слезами глаза. Мила сидит напротив, ее взгляд полон сочувствия и сестринской любви. Она легонько поглаживает меня по руке.
— Вот так. Чувствуешь? Ты становишься свободнее, отпуская всю эту боль.
Я смотрю на нее и понимаю, что она права. Мне становится легче с каждой пролитой слезой. Она встает, подходит ко мне, крепко обнимает меня за плечи, и я чувствую, как они содрогаются от тихих всхлипов.
— А теперь, — мягко говорит она, — представь, что с твоей последней слезой ты все это отпускаешь. Отправляешь этих предателей в свободное плавание. Закрываешь за ними дверь. Теперь, когда боли больше нет места в твоем сердце, ты вычеркиваешь их. Выбрасываешь, как ненужный мусор. Все, что было хорошего, связанного с ними, ты уже взяла. Теперь это отходы. Ты не можешь жалеть то, что испорчено.
Слезы постепенно высыхают. Я глубоко вздыхаю, высмаркиваюсь и слегка отстраняюсь. Смотрю на сестру и не могу поверить, что мне действительно стало лучше.
Не на сто процентов, конечно. Рана все еще там, глубокая и кровоточащая. Но та невыносимая, давящая глыба боли, что парализовала меня изнутри… ее больше нет. Я будто стерла самый острый, самый мучительный ее слой.
— А сейчас, — Мила снова садится напротив, и ее взгляд становится жестким и деловым, — взгляни мне в глаза, и давай вернемся в реальность. Этот урод не только обманул тебя, он предал. И ты...
— Я этого так не оставлю, — заканчиваю я за нее. Мой голос, еще недавно хриплый от слез, теперь звучит четко и холодно, как сталь. — Не позволю вытирать об меня ноги.
На лице Милы появляется широкая, почти хищная улыбка.
— Вот и умничка. А теперь неси свой ноутбук. И давай браться за дело.
Глава 7
Оля
Я открываю ноутбук. Пальцы сами находят клавиши, будто действуют автоматически, по старой мышечной памяти. В голове ясная, холодная решимость. Все эмоции, все слезы остались позади, вместе с мокрыми салфетками. Теперь нужно действовать.
Ввожу в поисковую строку: адвокат по семейным делам, лучший в городе, отзывы.
Мила, придвинув свой стул ближе, заглядывает в экран.
— Смотри, чтобы специализация была именно по бракоразводным процессам, — говорит она, делая глоток чая. — И с опытом работы со “сложными” активами. Его компания же записана на вас двоих, верно? Недвижимость?
Я киваю, не отрывая взгляда от бесконечного списка фамилий и фотографий, с натянутыми улыбками.
Так и есть. Когда мой муж
