— Правда, хорошее солнце?
Услышав его глубокий голос, Тана открыла глаза: он сидел рядом.
— Да. Непонятно, почему-то все вдруг стало таким маловажным. Все, о чем хлопочешь, суетишься, все детали, казавшиеся такими многозначительными, и вдруг… пуф-ф — все улетело! — Она улыбнулась ему, размышляя, скучает ли он по детям, а он как будто прочел ее мысли.
— Я хочу, чтобы ты как-нибудь познакомилась с моими девочками, Тана. Они влюбятся в тебя.
— Ничего на этот счет не знаю, — неуверенно произнесла она и застенчиво улыбнулась. — Боюсь, я не очень-то много знаю о маленьких девочках.
Дрю Лэндс оценивающе, но не осуждая, взглянул на нее.
— Ты никогда не хотела иметь своих детей?
Он был мужчиной того типа, с которым можно быть искренней, и Тана покачала головой:
— Нет. У меня никогда не было ни желания, ни времени, — открыто улыбнулась она, — да и подходящего мужчины не встретилось, не говоря уже о подходящих обстоятельствах.
Он рассмеялся:
— Конечно же, это прибавляет массу хлопот обо всем на свете, не так ли?
— Угу. А ты? — она чувствовала себя с ним легко и свободно. — А ты хочешь еще детей?
Он покачал головой, и она уже знала, что именно этого мужчину она однажды захочет. Ей уже тридцать, слишком поздно заводить детей. Да и с ним у нее ничего общего.
— Я все равно не могу иметь детей, или, по крайней мере, не могу без того, чтобы пройти через массу неприятностей. Когда родилась Джулия, мы с Эйлин решили, что этого для нас достаточно. Мне сделали вазектомию.
Он так откровенно говорил об этом, что Тана была слегка шокирована. Но что плохого, если кто-то не хочет больше иметь детей? Сама она их не хотела, вот у нее их и не было.
— Как бы то ни было, это решает проблему, так?
— Да, — озорно улыбнулся он, — в разных аспектах.
Тогда Тана рассказала ему о Гарри, о двух его ребятишках, об Аверил, о том, как Гарри вернулся из Вьетнама, о том безумном годе, когда она ухаживала за ним, борясь со смертью, об операциях, о его мужестве.
— Это изменило мою жизнь во многом. Не думаю, чтобы после всего этого я осталась такой же, как прежде. — Она задумчиво смотрела на воду, а он любовался игрой солнечного света на ее золотистых волосах. — Словно все приобрело особый смысл. Абсолютно все. Невозможно было после этого принимать все как само собой разумеющееся. — Она со вздохом взглянула на него. — Однажды у меня уже было такое чувство, еще до того.
— И когда же это было? — Его глаза излучали нежность, когда он смотрел на нее, а она подумала о том, что бы почувствовала, если бы он ее поцеловал.
— Когда умерла моя соседка по комнате в колледже. Мы вместе ездили в «Грин-Хиллз», это на Юге, — серьезно объяснила Тана, а он улыбнулся.
— Я знаю, где это.
— О, — улыбнулась она в ответ. — Ее звали Шарон Блейк… дочь Фримена Блейка, и она умерла на марше с Мартином Лютером Кингом девять лет назад… Она и Гарри изменили мою жизнь как никто другой из всех, кого я знаю.
— Ты серьезная девочка, не так ли?
— Я думаю, очень. Может быть, больше подходит «обстоятельная». Я слишком упорно работаю, слишком много размышляю. Мне очень трудно бывает все переварить, переосмыслить. Это отнимает много времени.
Дрю Лэндс это заметил, но не придавал значения. Жена его была такой же, и это его не беспокоило. Это не он захотел свободы, а она. У нее в Вашингтоне была связь с начальником, и она попросила что-то вроде отпуска, так что он дал ей этот отпуск, а сам вернулся домой, но в подробности вдаваться не хотел.
— Ты жила когда-нибудь с кем-нибудь? Я имею в виду романтические отношения, а не твоего друга, вьетнамского ветерана.
Забавно было слышать, что Гарри так назвали, это было как-то безлико.
— Нет. У меня никогда не было таких отношений.
— Возможно, это тебе как раз подошло бы. Близость, без всяких официальных уз.
— Звучит вполне подходяще.
— Для меня тоже. — Он был задумчив, а потом по-мальчишески улыбнулся ей. — Плохо, что мы живем в разных городах.
Забавно, что он так скоро заговорил об этом, но с ним все происходило быстро. В конце концов оказалось, что он и сам такой же «обстоятельный», как и она. Дважды в эту неделю он прилетал из Лос-Анджелеса, чтобы пообедать с ней, потом летел обратно, а на следующие выходные они снова вышли на яхте, несмотря на то что Тана полностью была поглощена своим делом об убийстве и просто жаждала, чтобы оно завершилось успешно для нее. Но Дрю Лэндс как-то успокаивал ее, облегчал ей жизнь, и она была очарована этим. После второго дня, проведенного в заливе на яхте его друга, он привез ее домой, и они занялись любовью у камина в гостиной. Нежность, сладость, налет романтики охватили их, а потом он приготовил ужин. Дрю провел у нее ночь и, что удивительно, совсем не стеснял ее. Он встал в шесть, принял душ, оделся, принес ей в постель завтрак и уехал на такси в аэропорт в 7.15. Он успел на восьмичасовой рейс в Лос-Анджелес и был в своей конторе в полдесятого, свежий, как огурчик.
В течение нескольких недель он составил регулярное расписание их встреч, почти не спрашивая согласия Таны, но все это происходило так легко и свободно и делало ее жизнь настолько счастливее, что она вдруг почувствовала, как вся ее жизнь просто усовершенствовалась. Дважды Дрю Лэндс посещал ее в суде, и она выиграла дело. Он был там, когда выносили вердикт, и пригласил ее отпраздновать. Подарил ей прелестный золотой браслет, купленный у Тиффани в Лос-Анджелесе, и на тот уик-энд она полетела к нему. В пятницу и субботу они ужинали в «Бистро» и «Ма Мезон», а днем делали покупки на Родео-Драйв. В воскресенье вечером после интимного ужина, который Дрю сам приготовил на жаровне, Тана полетела в Сан-Франциско. Она думала о нем все время по дороге домой, о том, как же быстро она увлеклась им. Было немножко страшно думать об этом, но он выглядел таким надежным, казалось, так хотел установить с ней прочные отношения. Она понимала, насколько он одинок. Дом его был открытым, современным, импозантным, заполнен дорогими предметами искусства в стиле модерн; были там две свободные комнаты для его девочек. Но кроме него там сейчас никто не жил, и он, казалось, хотел постоянно быть с ней. Ко Дню Благодарения Тана уже привыкла, что половину недели он проводит с ней в Сан-Франциско: это ее уже не удивляло, ведь почти два месяца прошло с начала их романа. За неделю до праздника он вдруг обратился к ней:
— Что ты делаешь на следующей неделе, дорогая? — В День Благодарения? — Тана казалась удивленной. В самом деле, она как-то и не подумала об этом. В папке у нее было три небольших дела, которые она хотела бы закрыть, если обвиняемые согласятся на сделку. Это, несомненно, облегчило бы ей жизнь, да и ни один из них не был виновен настолько, чтобы предстать перед судом. — Я не знаю, не думала.
