Всё происходит как в замедленной съемке.
В этот момент во мне, казалось бы, должно было проснуться торжество. Ненависть, страх, память о том, как он только что вдавливал пистолет в мой висок... всё это должно было заставить меня замереть. Подумать: «Так тебе и надо!..»
Но в голове внезапно становится пусто и звонко.
Тело решает за меня. Я ведь просто обычная женщина с нормальными рефлексами, которая не может видеть, как живого человека сейчас раздавит в лепешку. Страх за собственную шкуру на мгновение отступает перед первобытным ужасом от того, что сейчас произойдет, и я вскакиваю. Ноги сами собой напрягаются и пружинят, выталкивая меня вперед. Колено прошивает острой болью, но я её почти не чувствую.
- Герман! - хриплю в едкий туман.
Влетаю в него со всей силы, как регбист, вкладывая в этот толчок все свои килограммы. Мое плечо с тупым хрустом врезалось в его грудь, и мы оба каким-то невообразимым клубком из отборных ругательств Германа и перепутанных ног - катимся по паркету прочь от опасного места.
В ту же секунду за моей спиной раздается звук, от которого вздрагивают стены.
БУХ!
Пол подпрыгивает подо мной, когда стальная махина с оглушительным лязгом впечатывается в паркет. Звук такой, будто прямо в комнате столкнулись два поезда. Лязг металла о паркет отдается в зубах, и нас всех накрывает фонтаном бетонной крошки и известковой пыли. Что-то острое болезненно царапает меня по руке, обжигая кожу, но адреналин глушит всё.
А затем в черном тумане наступает тишина.
Я лежу на Германе, хрипло кашляя и пытаясь проморгаться. Пыль медленно оседает серым налетом на моих волосах и его бледном лице, и мои глаза жжет так, что слезы текут ручьем, смывая сажу. Сквозь звон в ушах слышу новый звук - свист холодного уличного воздуха. Кажется, вскрытое окно в эркере, которое Батянин высадил, вдруг сработало как мощная вытяжка.
Плотная неподвижная пелена дыма оживает, закручиваясь в серые спирали, и её начинает стремительно тянуть через всю залу в сторону открытого проема. Жадно хватаю ртом этот ворвавшийся в дом свежий воздух, чувствуя, как он вытесняет масляную гарь.
На уровне пола, где мы лежим, дым редеет первым, но над нами под самым потолком всё еще висит тяжелое черное марево. Оно пока еще скрывает нас от снайпера в коридоре, но я понимаю: у нас есть совсем мало времени, пока сквозняк не очистит комнату полностью и мы снова не окажемся как на ладони.
Я перевожу дыхание и опасливо опускаю взгляд на Германа.
Он так и не попытался подняться или схватить пистолет. Вместо этого неподвижно смотрит вверх, и в его взгляде такой шок, какого я никогда не видела у взрослых мужчин. Он медленно переводит глаза на развороченный пол в паре сантиметров от своего бока, откуда торчит острый, как бритва, край искореженной стали...
А потом смотрит на меня.
В его глазах больше нет ни капли недавней издевательской силы. Там - странное дело! - полный крах всего, во что он верил. В его мире жертвы не спасают своих палачей. Он пытается найти в моем поступке подвох, хитрость, расчет... и не находит. Только глупое, в его понимании, человеческое милосердие.
- Ты… - его голос ломается, и он кашляет, прикрывая рот ладонью.
Я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как мелко дрожат руки. Плечо ноет, а по предплечью течет что-то теплое... наверное, поранилась. Сквозь клубы пара и черного масляного дыма с облегчением замечаю Батянина. Он уже рядом, движется как бесшумная тень, держа проем на прицеле. Его лицо похоже на маску из пыли и ярости.
Но Герман даже не смотрит на брата. Он смотрит на меня так, будто я - инопланетянка, нарушившая все законы его больного мира.
Я спасла его.
И кажется, это только что парализовало его мозг напрочь.
Глава 52. Ирония судьбы
Я всё еще чувствую под ладонями дрожь Германа, и это осознание бьет по мозгам сильнее, чем весь хаос вокруг. Я только что спасла человека, который хотел меня уничтожить. Сама. Своими руками.
Пытаюсь сглотнуть, но в горле пересохло, а на языке держится противный привкус жженого пластика, извести и машинного масла. Горло саднит, голова кружится, а перед глазами всё плывет.
Сквозь серые клочья дыма, которые тянет по комнате холодный сквозняк из открытого окна эркера, я смутно вижу, как мечется тонкий красный луч. Кажется, что лазер снайпера сошел с ума. Слепой суетливый огонек прыгает по стенам, по развороченному паркету и острым краям упавшего вентиляционного короба. Бейбарыс там, в коридоре, за облаком пыли от выбитой двери, окончательно ослеп. Он не понимает, что произошло и не видит цель, поэтому этот красный глаз мечется в поисках хоть чего-то, во что можно всадить пулю, чтобы выслужиться перед опасным хозяином.
- Лиза! - доносится до меня хрипло-надтреснутый голос Батянина.
Я вижу его силуэт. Пригнувшись к полу, он движется ко мне, и его фигура кажется огромной и нереальной в этом тумане. Он тянет ко мне руку, собираясь вырвать меня из этого ада и закрыть собой. В его глазах такая отчаянная решимость, что мне хочется расплакаться прямо здесь, на грязном полу.
Торопясь скорее оказаться в его объятиях, я начинаю подниматься на дрожащих ногах. Ободранное колено невыносимо саднит, когда я упираюсь им в паркет и цепляюсь пальцами за край дивана, пытаясь обрести равновесие.
И это становится моей главной ошибкой.
Мое движение в этой серой каше - как яркая мишень в тихом тире. Единственное живое шевеление среди неподвижных обломков. И красный луч, до этого бестолково лизавший потолок, вдруг делает резкий зигзаг. Ныряет вниз и намертво замирает...
...у меня на груди.
Маленькая ярко-кровавая точка чуть дрожит на ткани моего белого шелкового халата прямо над сердцем.
Холод прошивает меня от макушки до пяток, и я замираю, боясь даже вздохнуть. Я знаю, что сейчас последует за этим огоньком. Секунда. Может, меньше. Смерть смотрит на меня этим крошечным рубиновым глазом, и я физически чувствую её холодное дыхание.
Внезапно Герман как-то глухо хмыкает и выдавливает из себя хриплый каркающий смешок, глядя на то, как лазерная метка светится на мне.
- Ты посмотри на этого дебила...
Мрачко всё еще сидит на полу, привалившись спиной к обломкам, но его лицо искажается. И нет, это не страх за меня, а раздражение. Чистое высокомерное презрение к исполнителю, который посмел самовольничать. Он тянется рукой к рации на поясе, нажимает кнопку, и его пальцы судорожно впиваются в пластик.
- Бейбарыс, отставить! - орет он в микрофон. - Слышишь, урод?! Я не давал команды «фас»!
Но из динамика доносится лишь мертвый статический треск. Глушилки Батянина работают на совесть, и связи нет. Снайпер в коридоре оглох и ослеп, он один в темноте со своей неуверенностью, и единственное, что он видит - это мое пойманное движение.
- Сдохнет - лично уволю! - рявкает Герман, и в этом «уволю» слышится такой смертный приговор, что у меня волосы встают дыбом. - Она моя. Не стрелять!
В его глазах вспыхивает бешеная, черная ярость, и я вдруг до дрожи ясно понимаю: это никакое не благородство.
Он не пытается отплатить мне за спасение. В нем просто вопит жадный больной инстинкт собственника. Я только что вытащила его из-под обломков и в его сдвинутой реальности окончательно превратилась в личный бесценный трофей. В занятную вещицу, которая вдруг выкинула очередной немыслимый фокус и спасла хозяину жизнь. А теперь какой-то наемный дурак в коридоре посмел навести на нее прицел и собирается испортить его новую игрушку, которую он только-только распробовал. Вот Германа и рвет на части от возмущения. Никто, кроме него самого, не имеет права решать, жить мне или умереть.
- Куда встала, дура?! - рычит он уже мне, делая рывок, резкий и хищный, как у кобры, а затем его пальцы грубо, до хруста в костях, впиваются в мои плечи.
Герман до последней секунды уверен в своей неуязвимости. В том, что он - центр этой вселенной, где пули обязаны облетать его стороной.
