Он грубо перехватывает меня за талию и волоком тащит от кухонного проема в центр разгромленной гостиной. Но вместо того, чтобы швырнуть меня на массивный кожаный диван, он заставляет встать позади его спинки.
- Наклоняйся, - властно командует Мрачко, силой укладывая меня животом на широкую спинку. - Держись за край. И не смей дергаться.
Я едва успеваю опереться руками, как он всем своим тяжелым телом прижимается ко мне сзади, намертво блокируя любые пути к отступлению. Ворот моего халатика разъезжается в стороны. Свободная рука Германа бесцеремонно ныряет под шелк, и его жесткие пальцы по-хозяйски ложатся на мою грудь, сминая её прямо поверх кружевного лифчика.
- Я сдерну с тебя это белье только тогда, когда мой дорогой братец выбьет дверь, - жарко и хрипло шепчет он мне прямо в ухо, обжигая кожу сбитым дыханием. - Будь послушной куколкой, как и обещала. И наслаждайся представлением.
Из-за его плеча я вижу закрытую входную дверь. Герман контролирует её идеальным обзором, нависая надо мной, как хищник, ждущий главную дичь. Чувствую, как холодный ствол тяжелого пистолета скользит по моей ключице, заставляя замереть от животного ужаса.
Я стискиваю зубы, заставляя себя обмякнуть.
В этом положении мои ноги твердо стоят на полу, мышцы напряжены как струна. Как только на кухне грохнет, мне достаточно будет просто оттолкнуться от спинки дивана, чтобы сорваться с места. Главное сейчас - не выдать себя.
На кухне масло уже начинает громко трещать, и в воздухе отчетливо ползет едкий запах гари. Тонкая синтетическая нить плавится прямо сейчас, но Герман, ослепленный своей похотью и жаждой мести, абсолютно ничего не замечает. Его взгляд прикован к двери.
- Знаешь, я тут подумал... - продолжает он со сладострастным придыханием. - Оставлять финальный аккорд Бейбарысу - это слишком скучно. Снайпер просто будет держать Батянина на мушке сзади, чтобы мой дорогой братец даже не дернулся. А вот стрелять буду я сам. Лично. Пущу пулю ему в лоб ровно в тот момент, когда на его глазах возьму тебя и буду на пике блаженства. Представляешь его лицо в эту секунду? Моё удовольствие и его смерть сольются в одно идеальное мгновение.
Судорожно сглатываю, подавляя тошноту. Никакой дерзости. Мне нужно убаюкать его бдительность, убедить, что моя вспышка строптивости окончательно погасла от страха.
- Я поняла, Герман... - шепчу, послушно опуская ресницы и даже не пытаясь убрать его руку со своей груди. - Я больше не буду сопротивляться. Ты победил. Просто... не делай мне больно. Я сделаю всё, как ты скажешь.
Моя показная капитуляция действует безотказно, и его напряженные мышцы слегка расслабляются.
- Какая умница, - шепчет он, поглаживая меня по щеке холодным дулом пистолета. Затем взводит курок с сухим металлическим щелчком и, не сводя горящего предвкушением взгляда с двери, чеканит: - Время вышло, Лиза. Пора встречать гостей!
Глава 50. Иллюзия выбора
Я стою, вжавшись лопатками в холодную спинку дивана, и чувствую, как в комнате густеет осязаемое безумие. Герман, притиснув меня к себе одной рукой, свободной достает телефон и бросает в трубку:
- Батянина брать на мушку в лоб, как только высунется, но стрелять только по моему сигналу. Понял? Смертельный выстрел - мой. Я хочу лично нажать на курок, когда буду...
Он не успевает договорить. Внезапно мир просто выключается.
Связь в телефоне Германа обрывается на полуслове коротким гудком, а электричество отключается. Больше нет негромкого гула кондиционеров и мягкой подсветки. И - самое главное, - затихает мощная, утробная вытяжка на кухне. Я сразу чувствую эту перемену. Значит, теперь моему плану ничто не помешает: дыму некуда уходить, и он накроет нас, как тяжелое одеяло, за считанные секунды.
Пасмурный серый свет из огромного окна безжалостным пятном падает на разгромленный пол. В этой жутковатой тишине перья от подушки похожи на пепел, а осколки хрусталя - на чистый лед. Но дальний конец залы, там, где расположился глубокий эркер с тяжелыми портьерами, скрывающими другое окно, тонет в густой непроницаемой тени.
Герман чертыхается, отбрасывая бесполезный телефон. Его пальцы болезненно впиваются в мое плечо.
- Андрюша пришел, - хрипит он мне в самое ухо. - Решил поиграть в партизана? Ну-ну...
И тут тишину разрывает грохот содрогнувшейся входной двери, которая распахивается от какого-то внешнего толчка. Пыль, куски дерева, звон металла... и в проеме образуется плотное облако. Герман мгновенно вскидывает пистолет, целясь в эту завесу и ожидая, что сейчас оттуда появится долгожданный гость.
Но Андрей не был бы Батяниным, если бы полез в лоб, как мальчишка.
В ту же секунду из угла гостиной, где находится эркер, доносится тихий противный скрежет металла по металлу. Я дергаю головой на звук и не верю своим глазам: за полузадернутыми портьерами тяжеленное бронированное окно, которое, кажется, и танком не вышибить, начинает медленно, как в замедленной съемке, вваливаться внутрь. Словно его выдавливает какой-то невидимый огромный домкрат.
Из темноты плотной шторы бесшумно выступает мужская фигура, словно соткавшись из самого мрака. Она делает один короткий расчетливый шаг и тут же вжимается плечом в край тяжелого дубового шкафа, используя его как щит.
Батянин!
От одного его вида у меня в груди всё сжимается. Это не тот Андрей, который обнимал меня по утрам. Сейчас это сгусток стальных нервов и ледяного спокойствия. Он смотрит на брата как на мишень, которую нужно устранить, и в этом взгляде столько тяжелой мужской силы, что на мгновение я забываю дышать.
- Ствол на пол, Герман. Живо, - бросает он.
Мрачко вздрагивает. От неожиданности его аж ведет в сторону, но он тут же вцепляется в меня, как в спасательный круг. Одной рукой дергает меня на себя, перекрывая свою грудь моим телом, а второй с силой вжимает пистолет мне в висок. Я чувствую, как его рука мелко подрагивает - то ли от предвкушения, то ли от бешенства.
- Это ты мне говоришь? - Герман заходится в сорванном лающем смехе, прячась за мое плечо. - Ты правда так думаешь, братец? Ты на себя-то глянь.
Я вижу, как через оседающую пыль выбитой входной двери из темного коридора прорезается тонкий красный луч. Точка медленно ползет по черной куртке Батянина вверх, замирает на секунду на кадыке и окончательно останавливается четко у него между глаз.
- У тебя пять секунд, Андрюша, - шепчет Мрачко, и я чувствую, как его палец до белизны впивается в спусковой крючок. - Пять секунд, чтобы понять: ты уже труп.
В гостиной повисает такая тишина, что я слышу собственное бешеное сердцебиение и то, как на кухне с сухим треском кипит раскаленное масла. Время растягивается, превращаясь в густой кисель. Я кожей чувствую, как между этими двумя мужчинами натягивается невидимая стальная струна - еще мгновение, и она лопнет, заливая всё вокруг кровью.
Батянин не двигается. Красная точка снайпера замерла у него между глаз, как клеймо, но он даже не ведет бровью. Его взгляд, тяжелый и прямой, прикован к руке Германа, сжимающей пистолет у моего виска.
На его жестком лице едва заметно перекатываются желваки, и черные глаза сужаются, превращаясь в две узкие щели. Он профи до мозга костей. Сейчас в его голове работает не страх, а холодный компьютер, и он за долю секунды просчитывает расклад. Если он нажмет на курок, Герман успеет застрелить меня на голых рефлексах, а снайпер из коридора мгновенно поразит свою цель.
Любой риск для моей жизни для него - абсолютное табу. И этот расчет, эта мгновенная готовность пойти на дно ради меня, читается в его лице яснее ясного.
И Батянин делает свой выбор. Мужской, окончательный выбор защитника.
Медленно берет свой пистолет двумя пальцами и кладет его на паркет, показывая пустые ладони. Даже в этот момент он выглядит не сломленным, а пугающе опасным, словно сжатая пружина.
- Отпусти её, - его голос вибрирует от напряжения. - Я здесь. Делай со мной, что хочешь.
