в папином внедорожнике, мне становится тесно в груди. Я знала, что должна была взять с собой грузовик Эйдена, но парковать эту громадину — та еще морока. Если смотреть в окно, время не идет быстрее. Не помогает и подсчет капель дождя, бьющихся о стекло.
Он включает радио, и, конечно, оно настроено на пару дикторов, спорящих о вчерашней игре регулярного чемпионата.
— Ты смотрела? — спрашивает он.
— Я не смотрю хоккей.
Мой отец хихикает.
— Ты что, шутишь? Ты бы раскрасила свое лицо и позаботилась о том, чтобы у меня были места у катка на каждой игре плей-офф.
Я сглатываю плотный ком в горле.
— Больше. То есть я больше не смотрю хоккей.
После этого наступает такая тишина, что у меня звенит в ушах. К счастью, папа тоже это чувствует, потому что он увеличивает громкость радио. Ведущие переключились на хоккей D1, чтобы обсудить игру Далтона против Дартмута.
— В этом году из Далтона приедет много талантливых игроков. После того, как их звездный игрок ушел в профессионалы, Торонто еще никогда не везло, что он получил такого сильного игрока, как Эйден Кроуфорд.
При упоминании его имени мой желудок не должен опускаться так, как это происходит.
— Об этом парне будут говорить еще долгие годы, и я могу вам это пообещать.
Отец смотрит на меня.
— Ты его знаешь?
Слышит ли он, как стучит мое сердце в груди?
— Как я уже сказала, я не слежу за хоккеем.
Он вздыхает.
— Точно.
Аккумулятор телефона почти разрядился, и я не могу зарыться в свиток с предсказаниями, оставаясь смотреть в окно в поисках спасения.
— Ты пропустила Дивали, День благодарения и Рождество, — говорит мой отец, снова нарушая наступившую тишину.
— Я была занята своим заявлением.
— И как оно продвигается?
— Ты уже должен знать, ведь ты — доверенное лицо.
Он напрягается. Я узнала об этом на втором курсе, и мой отец получил очень сердитое сообщение об этом.
— Я же сказал, что позабочусь о том, чтобы о моей дочери заботились.
— Если бы ты хоть раз потрудился послушать, чего я хочу, ты бы знал, что это последнее, что ты должен был сделать, — я сделала паузу, контролируя свою громкость. — Я много работала, чтобы получить свою стипендию. Мне не нужно, чтобы ты выступал в качестве моей страховочной сетки. Но ты этого не знаешь, потому что ты не провел ни дня, чтобы узнать меня, с тех пор как мне исполнилось девять лет.
— Саммер, ты знаешь, что я люблю тебя.
Я насмехаюсь.
— У тебя чертовски хороший способ продемонстрировать это.
— Твои сестры видели, как я проявляю себя.
— Это здорово, папа. Я рада, что ты наконец-то проявляешь себя ради своих дочерей, но, наверное, для меня уже слишком поздно, да?
— Я не это имел в виду.
Моя кровь закипает.
— Я искренне рада, что у них появился отец, которого я всегда хотела. Правда. Но я всегда буду помнить, что ты решил не быть рядом со мной. Ты относился ко мне как к ошибке.
— Саммер! — кричит мой отец, останавливаясь на обочине, когда в поле зрения появляется университетский городок. — Ты прекрасно знаешь, что ты — благословение для меня и твоей мамы. Мы были молоды и напуганы, но мы никогда ни в чем тебя не винили. Мы сделали выбор, когда у нас появилась ты.
— Да, а потом ты сделал выбор между карьерой и семьей. Попробуй угадать, что ты выбрал, — я отстегиваю ремень безопасности и открываю дверь машины. — В следующий раз, когда захочешь помочь, попробуй быть отцом, а не кассовым аппаратом, — я захлопываю дверь.
Дождь смешивается с горячими слезами, которые текут по моим щекам, пропитывая мою ноющую грудь.
Когда я плачу по своему отцу, я задаюсь вопросом, чувствовала ли когда-нибудь разочарование восьмилетняя Саммер, маленькая девочка, которая думала, что если супергерои существуют, то ее папа должен быть одним из них.
38 | ЭЙДЕН
Игра в полдень означает невозможность сосредоточиться на выполнении заданий. Не помогает и стук в дверь моей спальни.
— Занят, — говорю я.
Я уже выслушал подробный рассказ Киана о татуировках. Новая татуировка на его бедре — замысловатая красная змея. Это было круто, пока он не перешел на длинную тангенту. Мы относимся к нему спокойно, поскольку их с Кэсси отношения закончились после нескольких недель общения. Неудивительно, что он был погружен в это гораздо глубже, чем она. Теперь выгнать его из моей комнаты на время, достаточное для написания этой статьи, стало непосильной задачей.
Когда стук не прекращается, я покорно выдыхаю, отодвигаю стул и распахиваю дверь.
— Я сказал, что я за... — не успеваю я закончить фразу, как меня обхватывают руки, и голова с каштановыми волосами упирается мне в грудь. Я застыл на месте, окруженный ее сладким ароматом и дрожащим от дождя телом.
— Саммер? — она фыркает, и мое сердце разрывается на две части.
Я глажу ее по спине, чувствуя, что ее всхлипывания становятся все более частыми.
— Пойдем, — я закрываю дверь, и она позволяет мне отвести ее к моей кровати.
Она все еще дрожит.
— Ты меня пугаешь, детка. Что случилось?
Когда мы садимся, я отстраняю ее голову от своей груди, и вид ее мокрых щек — это ржавый нож в моем нутре.
— Это Лэнгстон?
Она качает головой, когда я убираю ее волосы с лица.
Я на минуту задумываюсь.
— Твой отец?
Ее нижняя губа дрожит. Затем она снова делает это — замечает мое беспокойство и становится хранилищем. Она отстраняется, садится, вытирая текущие слезы.
— Я не знаю, зачем я сюда пришла, — она видит мой открытый ноутбук и учебник. — Ты явно занят.
— Я никогда не бываю слишком занятым для тебя.
Утопающие карие глаза изучают мое лицо, прежде чем она делает глубокий вдох, встает и начинает расхаживать у моей кровати.
— Сколько раз можно умолять кого-то любить тебя?
Тяжесть в груди нарастает, становится трудно дышать. Я следую за ней, снова заключая ее в свои объятия.
— Это единственное, что должен делать родитель. Единственное, что он должен был сделать, — ее слова приглушенно звучат в моей рубашке.
— Он любит, Саммер. Это невозможно не делать.
— Но почему это происходит в соответствии с его графиком? Когда он готов, я должна принять его с распростертыми объятиями, как будто мое счастье зависит от его готовности, — она снова зарыдала. — Это несправедливо.
— Я знаю, детка, — я глажу ее по спине, позволяя ей выплакаться. — Я знаю.
Она вдыхает прерывистый вздох.
— Я говорила себе, что больше никогда не попаду
