ума в четырех стенах. В его большом доме, но без него. Заточена за высоким забором с острыми шпилями в окружении охраны, как преступница, и мотаю срок. Если в первые дни я верила, что все быстро решится и Даня вернется, то по прошествии недели моя надежда пошатнулась. Мне хочется помочь ему, но я не знаю, как… Я чувствую себя бесполезной, безвылазно находясь дома. Неизвестность давит гранитной плитой.
— Антон Викторович, есть новости от Данилы? — заглядываю в комнату для охраны, где ужинает наш домашний начбез. — Громов должен был к нему в СИЗО поехать. Он ничего не сообщал вам по итогу?
Мужчина резко подрывается он с места, бросив хлеб и ложку на стол, и вытягивается по струнке. Виновато поморщившись, я легким жестом прошу его присесть. Даня так вымуштровал ребят, что порой я чувствую себя не хозяйкой дома, а главнокомандующей в армии.
— Никак нет, Николь Николаевна! Как будет что-то известно, я сообщу, — заканчивает он рапорт, стоя по стойке "Смирно", и только потом возвращается за стол.
— Спасибо. Приятного аппетита, — посылаю ему добрую улыбку и прикрываю дверь, слыша его глухой смущенный кашель.
Мужики как дети, и даже суровым бывшим военным не помешает немного заботы и нормального человеческого отношения. Тем более Антон Викторович — один из немногих, с кем мне разрешено общаться.
Я точно как в тюрьме.
Мне срочно нужен Даня, иначе я волчицей взвою. Сегодня особенно тяжело — сердце выпрыгивает из груди. Я чувствую, что ему там плохо, но не могу быть рядом с ним.
Вспомнив напутствия Богатырева, я отгоняю от себя деструктивные мысли. Нельзя отчаиваться — мне велено ждать и верить. Но, черт возьми, как же это тяжело!
Я проверяю сына, который сидит в своей комнате за ноутбуком и смотрит в наушниках какую-то документалку по истории флота. Макс проще переносит вынужденные каникулы, самостоятельно нагоняет школьную программу и каждый день деловито спрашивает про Данилу. Когда замечает, что я грущу, то сурово, убедительно чеканит: "Он обещал вернуться, а настоящие офицеры слово держат". Мой маленький мужчина, без него я бы не справилась с этим испытанием.
Улыбнувшись, я тихонько возвращаюсь в гостиную, в сотый раз за день вытираю пыль с начищенных до блеска поверхностей, устремляю взгляд на увядающий букет цветов от Дани, но рука не поднимается его выбросить — так и стоит гербарий в фарфоровой вазе. И простое колечко я не снимаю с безымянного пальца. Все сохраняю в точности, как в тот день, когда Даню забрали в отделение.
— Настюша, я по нему скучаю, — жалуюсь сестре по телефону.
Настя единственная, с кем я могу быть откровенной. Маме я не звоню и на ее вызовы не отвечаю: не хочу, чтобы она знала, что мой любимый "рецидивист" всё-таки оказался за решеткой. Проклиная его, она не предполагала, что ее проклятие заденет и меня. Вместе с Даней будем исцеляться.
— Я очень тебя понимаю, сестренка, но надо потерпеть. Мужчины сами все решат, — уговаривает меня Настя ласково, как ребёнка. — Хочешь, мы с детьми приедем?
— Я всегда вам рада, — вздыхаю. — Но звоню не за этим. Я очень переживаю за Даню, а меня эти хваленые «мужчины» всячески оберегают от информации, — фыркаю обиженно. — Может, Миша что-нибудь знает?
— Я слышала, как ему Мирон звонил, после чего Мишенька договорился о встрече с Воронцовой — начальницей отдела опеки. Видимо, дело касается твоего Макса. Как только выясню подробности, все тебе расскажу. Не нервничай, пожалуйста. Судьба у нас с тобой такая — мужей ждать.
Судьба…
Задумчиво смотрю на потухший дисплей смартфона, нервно постукиваю по нему пальцем. На автопилоте выхожу во двор. Сумерки мягко ложатся на город, небо хмурится, накрапывает дождь, и я на грани того, чтобы расплакаться вместе с ним, но возня за воротами отвлекает мое внимание.
— Посторонних пускать запрещёно. Приказ хозяина, — сурово и угрожающе гаркает мордоворот из команды Дани, которого прислали для усиления охраны. Их здесь целая рота, поэтому я не всех запомнила по именам. Если ничего не путаю, то этот самый грубый. — Пшел вон!
Но тень не исчезает...
Я прищуриваюсь, чтобы рассмотреть настырного гостя через водяную завесу и кованую решетку ворот. Наше с Максом местоположение найти несложно, ведь мама видела, с кем я уехала, а дальше — дело техники. Но Данила заверил, что его дом охраняется как крепость, так что бояться нечего. Даже когда он далеко, я все равно под его защитой, и эта мысль согревает.
— Так я не посторонний, — доносится знакомый наглый голос, от которого мороз прокатывается по спине. — Я свой в доску. Можно сказать, друг семьи. Позовите хозяйку.
— Лука?
— Ника-а-а-а, — протягивает он неожиданно мягко и устало, будто всю жизнь меня искал. Подходит вплотную к решетке, пытаясь просочиться сквозь нее, но крепость неприступна. — Любимая…
Его привязанность ко мне цепкая и липкая, как паутина, и я невольно передергиваю плечами, чтобы сбросить с себя ее нити. Лука всегда был чересчур навязчивым и душным. Когда-то я воспринимала это как своеобразную мужскую любовь, которой лишил меня Даня, а сейчас больше похоже на болезнь.
«Не ведись на его провокации, не отвечай на звонки и не пересекайся с ним», — гремит в ушах. Я подчиняюсь, представляя, что Данила стоит за моей спиной, крепко обнимает и нашептывает эти слова на ухо.
— Не пропускать! — рявкаю жестко и уверенно. — Если попытается проникнуть на территорию, вызывайте полицию.
Я плотнее запахиваю кофту, чтобы закрыться от скользкого взгляда бывшего, и резко отворачиваюсь, прячась под козырек крыльца.
— Я приехал, чтобы извиниться! — вонзается мне в спину, как гарпун. Невидимая веревка натягивается до предела, пытается дернуть меня назад, но я непреклонна. — Мне правда жаль, что я вел себя с тобой как последняя скотина. Во мне играла ревность, — продолжает кричать мне вслед Лука, пока я невозмутимо считаю ступени под ногами.
— Думаешь, я не вспоминал о тебе все эти три года после развода? Черта с два! Я был на связи с твоей матерью. Ждал, пока ты сама созреешь ко мне вернуться. Ты же ни с кем не встречалась, мне верность хранила. Я понял, что ошибся и хочу тебя обратно.
«Заткнись!», — прошу мысленно, но запрещаю себе показывать эмоции. На его откровения мне плевать, но мама… Почему она приняла его сторону? Невыносимо, когда предают самые близкие, это разрушает изнутри. Мне больше некому доверять, кроме сестры и Дани, которого у меня снова отняли.
— Как только я узнал, что Богатырев вернулся в Питер, где живешь ты, у меня снесло крышу. Я не мог тебя
