другу. Лицо Марата даже не дрогнуло, он смотрел на Дану.
— 50 000.
— 60 000, — обе цены прозвучали почти одновременно, как выстрелы. Виктория уставилась на Марата полным непонимания взглядом — губы сжаты, глаза сузились. Она не понимала. Никто не понимал. Кроме, пожалуй, самой Даны.
— 70 000, — Марат не собирался сдаваться. Он хотел это кольцо, и четко знал, что готов его получить. Как и ее, Алену Хмельницкую.
Женщине стало тошно. Настолько, что на этот фарс — блестящий, дорогой, унизительный — она больше не могла смотреть. Горло сжалось, в висках запульсировала боль. Все смешалось: ревность, злость, жалость к себе, отвращение к этой игре, где она — не игрок, а приз.
Она осторожно развернулась. Стараясь не задеть коллег, не привлечь внимания, проскользнула между рядами — тенью в полумраке. Сердце колотилось так громко, что заглушало голос ведущего.
— 75 000, — услышала последнюю цену, прежде чем выйти вон.
На свежий воздух.
15
Быстро шла по ночной Москве поеживаясь от влажного, прохладного воздуха, стуча каблучками по разогретому за день асфальту. Руками машинально обнимала себя за плечи — не смотря на лето, ей было зябко. Щеки и уши горели, а сердце билось словно она залпом выпила стакан крепчайшего кофе.
Остановилась только когда вышла к набережной Москва-реки. Здесь, у Яузской или Устьинской — она даже не разобрала точно, где именно, — река текла темной, маслянистой лентой, отражая огни противоположного берега: огни Замоскворечья, огни высоток, огни, которые казались далекими и чужими. Ветер с воды усилился — влажный, солоноватый. Дана подошла ближе к перилам, оперлась на холодный чугун, глядя вниз.
И вдруг поймала себя на том, что смеется. Не плачет, не злится — смеется. Все, что произошло сегодня вечером внезапно показалось забавной, очень злой шуткой судьбы. Двое мужчин, двое ее любовников и убийц внезапно сцепились в острой схватке. Знал бы Марат, на кого он смотрит с таким вожделением. На ту, которую сам пять лет назад одним движением списал в утиль. Ту, которая ему надоела. Ту, которую он без жалости отдал врагу, не ожидая нового, извращенного союза.
При мысли о Ярове на душе стало совсем погано. Сволочь не только научился жить со своим грузом, судя по всему он смог вести нормальную жизнь. Делать ровно то, что когда-то уничтожил в ней. Кто эта женщина рядом с ним? Они не первый раз вместе — это было очевидно по тому, как естественно легла его ладонь на ее пальцы, по тому, как она чуть повернула голову, ловя его взгляд. Давно вместе. Может, уже не один месяц. Может, они уже и живут вместе, строят планы. Может, она даже знает о прошлом — и ей все равно. Или не знает. Или знает и прощает.
Нет. Он не стал бы подставлять под удар любимую женщину. Он бы держал ее подальше от всего этого.
Или...
И почему от чувств захотелось закричать в даль реки, не обращая внимания на редких прохожих, на влюбленные парочки, снующие в обнимку по набережной.
Дана едва сдержала себя.
На лицо упали малюсенькие капли — похоже собирался зарядить мелкий летний дождик, остужая огненную столицу.
Внезапно на обнаженные плечи легла теплая, пропитанная терпким парфюмом ткань. Дана замерла на несколько секунд, а после — круто обернулась.
— Ты совсем охренел? — сквозь зубы прошипела она, глядя на высоченную фигуру рядом. Лицо в сети шрамов при тусклом свете фонарей и отражений огней реки выглядело устрашающей маской. — Ты какого… Яров, что ты тут делаешь?
— Увидел, что тебе стало плохо, — спокойно ответил он.
— Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — кровь ударила в голову. — Ты хоть понимаешь, что ставишь нас обоих под удар? За тобой следят, а ты меня сдаешь с потрохами!
— Успокойся, — приказал он, сжимая ее за локоть и увлекая за собой в тень деревьев, где листва не позволяла дождю падать на землю, надежно защищая и от воды и от посторонних глаз. — Никто сейчас за мной не следит. Ты что, считаешь, что слежка будет как в фильмах, что ли?
— Он — параноик, Яров! А ты сегодня вызверил его! Да пусти ты меня! — она вырвалась из крепкой хватки стальных пальцев.
Дождь заметно усилился, барабаня по листве, редкие капли долетали и до них. Мимо бежали парочки, стремясь найти более серьезное укрытие, чем деревья.
Яров шагнул ближе и сильнее закутал ее в свой пиджак. Ткань была еще теплой от его тела, и Дана вдруг поняла, что любые ее возражения сейчас будут выглядеть как истерика — жалкая, бессильная, женская.
— Ни за кем он сейчас не наблюдает, — устало заметил мужчина, глядя ей прямо в лицо. — Он сейчас смакует свою победу на аукционе. И терпит недовольное шипение своей змеи. Дана, иди сюда, здесь суше, — он потянул ее ближе к стволу, где стена из листвы и тени становилась почти непроницаемой.
— А твоя з… — Дана запнулась, проглотив слово, которое уже вертелось на языке. — …спутница где?
— Я отправил ее на машине домой. За рулем мой человек, он же и прикроет нас от излишнего внимания.
Она смотрела на него снизу вверх — мокрые пряди прилипли к щекам, тушь, наверное, уже потекла, платье липло к телу, а он стоял сухой, спокойный, как будто дождь его не касался. Только шрамы блестели от случайных капель, словно свежие раны.
— Ты не имел права так поступать, — с горечью бросила она. — Как ты вообще меня нашел?
Он просто пожал плечами, засунув руки в карманы брюк.
— Ты что, — она вдруг поняла его намерения, — ты хочешь меня так убрать, да? Не словами, так делом, Яров? Хочешь, чтобы Марат узнал о встрече, и я не смогла бы подойти к нему ближе?
— Дана, — он чуть отошел от нее поглядывая на улицу, а потом резко развернулся. И от его хваленого спокойствия не осталось и следа. — Мне вообще плевать на Марата! И на наш план! И на…. — внезапно он сжал ее плечи с такой силой, что ей стало и больно и жарко одновременно. — Дана, одно твое слово — и мы… уедем отсюда. Прямо сейчас. Просто поедем в аэропорт, сядем на ближайший рейс в Европу и плевать на все.
— Ал… Яров… — прошептала женщина потрясенно. — Что ты несешь?
— Несу? Да? Да, Данка, несу херню, — он прижал ее к себе резко, грубо, обхватив руками так крепко, что она слышала каждый удар его сердца сквозь мокрую рубашку. — Потому что от одной мысли о нем и
