вздрагиваю от этого звука. Сегодня я вообще не выходила из своей комнаты, с самого раннего утра, когда вернулась домой после ночи, проведенной в «Аннексе». С моим мужем. Я ужасно боялась встречи с ним. Потому что с его точки зрения я солгала и пошла на встречу с другим мужчиной. Занималась сексом с другим мужчиной. Я изменила. Ведь он не знает, что мне известна правда.
Я до сих пор не понимаю, почему он подыгрывал, зачем продолжал этот фарс.
Что он теперь обо мне думает?
Я поднимаю руку к шее, где все еще виден едва заметный след, который не смог скрыть даже плотный слой консилера. Памятный знак, оставленный его губами. Наверняка он не сможет и дальше притворяться, что прошлой ночью ничего не было. Ему придется поговорить со мной об этом, верно? И тогда мне придется признаться, что я знаю, кто он. Что я нарушила его личное пространство, прочитав его ежедневник. Что я знала, что вчера вечером иду на встречу с ним. Со своим мужем. Что я занималась любовью с ним, а не с каким-то безымянным и безликим мужчиной в «Аннексе».
Стук в дверь прерывает мои лихорадочные мысли как раз в тот момент, когда я тянусь за туфлями. Видимо, Рина уже вернулась.
— Входи.
Дверь открывается, и по комнате разносится звук шагов. Тяжелых. Размеренных. Не Рины.
Мой пульс подскакивает, а сердце срывается в бешеный ритм. Я оборачиваюсь, и мои глаза встречаются с ледяной синевой взгляда моего мужа.
Я стою, прикованная к месту, даже не дыша, пока его загадочный взгляд скользит вверх и вниз по моему телу. К моим босым ногам и снова обратно. Я закусываю губу, ожидая, что он...
— Надеюсь, твоя мать чувствует себя хорошо? — Его лицо лишено каких-либо эмоций, когда он подходит, голос звучит совершенно спокойно и ровно. — Хорошо провела ночь?
— Да, — выдавливаю я.
— Рад слышать. Нам пора выходить встречать гостей. Это те туфли, что ты хочешь надеть?
Туфли? Ох. Я смотрю на босоножки, болтающиеся на моих пальцах.
— Да. Я как раз собиралась...
Он забирает у меня из рук босоножки. Сердце едва не выпрыгивает из груди, когда он опускается на одно колено и обхватывает рукой мою лодыжку. От этого прикосновения по всему телу пробегает разряд электричества. Я знаю, на что способны его руки. До сих пор помню, как благоговейно они скользили вчера по каждому моему изгибу. Их жар перегружает мои чувства, пока Адриано поднимает мою ногу, чтобы надеть босоножку. Я сглатываю, пытаясь взять дыхание под контроль. Безрезультатно. К тому моменту, как он застегивает ремешок на второй туфле и встает, я уже почти задыхаюсь.
— Платье мне нравится. — Его синие глаза впиваются в мои. — Но не хватает завершающего штриха. Капли блеска.
— Я... не думаю, что у меня есть что-то подходящее для такого случая. — Та единственная серебряная цепочка, что у меня есть, вряд ли подойдет к этому наряду, поэтому я решила вообще обойтись без украшений.
— Хм. Повернись.
Я сглатываю, преодолевая ком чувств, застрявший в горле, и поворачиваюсь к зеркалу. Его близость, его прикосновения и при этом притворство, будто между нами ничего не было, рвут мне нервы. В зеркале я вижу, как он лезет в карман и что-то достает. Что-то, что ловит свет и рассылает его сияние вокруг.
— Довольно сдержанная вещь, — говорит он, перекидывая копну моих волос через плечо. Мое внимание приковывается к его отражению: к тому, как он не сводит с меня глаз, как его руки скользят по обнаженной коже на моем затылке, застегивая ожерелье. — Но думаю, оно отлично дополнит твое платье.
Он делает шаг назад, укладывая мои свободные локоны на место.
Мой взгляд падает на новое дополнение к моему наряду. В ложбинке между ключицами покоится подвеска в форме капли, висящая на изящной золотой цепочке, звенья которой напоминают переплетенные узлы. Камень в подвеске не прозрачный, а насыщенного фиолетового цвета — оттенка, который сияет в унисон с моим платьем. Это украшение не бросается в глаза, оно скорее источает тихую роскошь, в отличие от кричащих, вычурных драгоценностей, которые обычно носят женщины из Семьи. Вот только... в нем нет абсолютно ничего «сдержанного».
Изображения этого конкретного ожерелья последние полгода мелькали повсюду. На билбордах по всему городу. В рекламе по телевизору и в соцсетях. Черт возьми, даже на прошлой неделе в новостях был целый сюжет о текущей выставке королевских драгоценностей Европы, где центральным экспонатом коллекции выступала Goccia di Luna. Лунная капля. Предоставленная музею нынешним владельцем, она представляет собой один из крупнейших чистых фиолетовых бриллиантов, изначально принадлежавших Савойскому дому. В мире известно менее двадцати таких камней. В отличие от других цветных бриллиантов, фиолетовые — самые редкие из редких и к тому же крайне хрупкие, их слишком легко повредить при огранке. Из-за этого Goccia di Luna — единственный в своем роде камень, который удалось закрепить в украшении. Это делает ожерелье практически бесценным, поскольку ему просто нет аналогов для сравнения.
И прямо сейчас оно красуется на моей шее.
— Я... я не могу это надеть, — шепчу я, не решаясь даже прикоснуться к нему.
— Тебе не нравится?
— Не нравится? — задыхаюсь я. — Я видела рекламу. И новости. Пожалуйста... Пожалуйста, сними его. Я не хочу, чтобы с ним что-то случилось. Я не справлюсь, оно слишком драгоценное. Они сказали, что оно... бесценно.
— В каком-то смысле, возможно. Официальной оценки ему никогда не давали. — Его синие глаза встречаются с моими в зеркале, пока он проводит большим пальцем по нежной цепочке на моей шее. — Однако вопрос о его стоимости поднимался около трех десятилетий назад, когда оно еще принадлежало предыдущему владельцу. И ответ, как выяснилось, заключался в том, что ожерелье стоило дороже жизни его единственного ребенка.
Я в шоке отшатываюсь, натыкаясь спиной на грудь Адриано. Как вообще кто-то мог решить, что ожерелье, каким бы ценным оно ни было, стоит дороже чьей-то жизни? Тем более жизни ребенка?
— Кто был предыдущим владельцем?
В зеркале уголки губ Адриано подрагивают, складываясь в странную улыбку. — Мой отец.
Воздух вылетает из моих легких, пока я смотрю на своего мужа, и смысл его слов медленно до меня доходит.
Его отец выбрал ожерелье, а не его?
— Гости начинают съезжаться. — Его обжигающее прикосновение исчезает с моей шеи. — Нам пора идти.
Не вдаваясь в дальнейшие подробности только что сделанного откровения, он кладет ладонь мне на поясницу и направляет к двери.
— Н-но как же ожерелье? — лепечу я, пока мы идем по коридору, утопающему в цветах.
