class="p1">— Я заверил музей, что верну его через пару дней, чтобы они могли продолжить экспозицию до конца выставки. Если ты, конечно, не против.
— Я?
— Ну, этот оттенок фиолетового совершенно не подходит к цвету моих глаз. — Он открывает дверь, ведущую в фойе. — Эта безделушка твоя, малышка Айрис.
* * *
— Ужасное, ужасное невезение. Возмутительная халатность, — восклицает пожилой господин в коричневом костюме, хлопая Адриано по плечу. — Вы, конечно, засудите эту контору по ремонту кондиционеров. Один только моральный ущерб тянет на миллионы компенсации, вы не находите?
— Уже занимаюсь этим. — Мой муж кивает, берет с подноса проходящего мимо официанта бокал и передает его мне.
Я делаю глоток и тут же осушаю бокал до дна, почти не ощущая кисловатого вкуса лимонада. Такое чувство, будто я застряла в густом тумане и не могу найти выход. Я двигаюсь исключительно благодаря мышечной памяти, не вкладывая в действия ни капли осмысленности. Все мои умственные силы брошены на то, чтобы сдержать панику. Меня до дрожи пугает мысль, что ожерелье соскользнет с шеи и рухнет на пол. И бесценный фиолетовый бриллиант разлетится на миллион крошечных осколков. Не помогает и то, что десятки людей буквально обступили нас и пялились на мою шею, стоило нам с Адриано войти в большой зал. Их внимание лишь подстегнуло мою и без того зашкаливающую тревогу.
Бриллиантовое ожерелье приковало всеобщее внимание, но я благодарна судьбе, что вопросы о нем адресованы в основном моему мужу. Мне перепало лишь несколько дежурных комплиментов и поздравлений, которые я принимала с вежливыми, но невнятными ответами. Пересуды о нашей свадебной церемонии, а теперь и об ожерелье, начинают давить на меня, словно физическая сила. Но больше всего тянет меня вниз именно украшение на шее. Готова поклясться, что фиолетовый бриллиант весит целую тонну. Наверное, из-за той мрачной истории, которой он пропитан.
Уже некоторое время я ломаю голову над тем, что могло сделать Адриано таким безразличным и безжалостным. Что могло уничтожить в нем каждую каплю эмпатии и заботы о других людях? Думаю, сегодня вечером я нашла часть ответа. Даже не зная всех подробностей, того, что он мне рассказал, было достаточно. Отец Адриано заботился о своих деньгах больше, чем о сыне. О своем единственном сыне. Что делает с человеком подобное знание? Разве оно не замораживает его сердце вместе со всеми чувствами?
Та легкая, странная улыбка на лице Адриано, когда он делился этим фактом, до сих пор вызывает у меня мурашки. В его выражении лица не было и намека на грусть. Просто... какое-то странное веселье. Словно поступок отца не стал для него сюрпризом. Словно... это было именно то, чего он ожидал.
Боже мой! Каково это — жить, зная, что ты ничего не значишь для людей, которые должны любить тебя больше всего на свете?
— Тебе следует избавиться от него, — выпаливаю я, сглатывая подступающие слезы.
Мой муж прерывает разговор с господином в коричневом костюме на полуслове и поворачивается ко мне.
— Избавиться от чего?
Я смотрю на него, встречаясь с тем пронзительным синим взглядом, что устремлен на меня из-за стекол очков.
— Подари его музею. Пожертвуй. Отдай. Неважно. Просто... избавься от него.
Его брови ползут вверх.
— Я не имею привычки просто так избавляться от чужих вещей.
Я закусываю нижнюю губу. Меня не волнует его стоимость. Я и сама не до конца понимаю, почему это кажется таким важным, но всё внутри меня кричит, что Адриано должен избавиться от этой вещи. Я просто знаю, что он должен.
Протянув руку, я хватаю его ладонь и сжимаю.
— Пожалуйста.
— Ах, женщины. — Гортанный смех мужчины в коричневом костюме гремит между нами. — Вечно находят способ разлучить нас с нашими деньгами. Что она просит вас отдать? Картину, которая ей не нравится? Уродливый ковер, не вписывающийся в ее стиль?
— Goccia di Luna, — отвечает мой муж, и его ледяные глаза пронзают мои.
Смех мужчины переходит в почти истерический хохот.
Адриано игнорирует его.
— Но оно твое, малышка Айрис. — Он сжимает мою руку в ответ. — Единственное в своем роде. Бесценное. Зачем тебе отдавать его?
Я могла бы сказать ему правду. Могла бы признаться, что не хочу, чтобы ему напоминали о болезненном прошлом, связанном с этим ожерельем. Каким бы равнодушным он ни казался к тому, что с ним случилось, каким бы хладнокровным ни был сейчас, я уверена, что раньше он не был таким. Но... если я скажу ему это, он наверняка мне откажет. Я уверена в этом на сто процентов. Я давно пытаюсь разгадать головоломку по имени Адриано Руффо, и, хотя у меня до сих пор нет всех деталей, я начинаю видеть общую картину.
— Цвет, — говорю я вместо этого. — Он тоже не подходит к моим глазам.
Кривая улыбка приподнимает уголок его губ, на мгновение преображая выражение лица. Но она исчезает слишком быстро, чтобы я успела его прочитать. За линзами его глаза слегка прищуриваются, словно на поверхность их ледяной глубины поднимается какое-то незнакомое чувство. Он отворачивается, возобновляя разговор с мужчиной в коричневом костюме. Полагаю, колебания на фондовом рынке важнее, чем попытки принести его душе хоть немного покоя.
Да, это, наверное, была глупая идея. Кто вообще просит избавиться от бесценного камня?
И все же Адриано не выпускает мою руку.
И я позволяю ее теплу меня успокоить.
Мой взгляд скользит по толпе в надежде заметить Эвелин или Рину, которые обе куда-то пропали после того, как пошли за закусками, когда знакомый пронзительный голос справа заставляет меня вздрогнуть.
— Вот ты где, Айрис! — в голосе Лукреции нет резкости, которую она обычно приберегает для меня. Вместо этого ее голос сочится приторной сладостью, когда она подбегает и цепляется рукой за мою. — Ох, прошло столько месяцев! Ты выглядишь просто потрясающе. Слушай, я как раз говорила Микаэле, что мы просто обязаны привлечь тебя к нашему комитету по организации Нового года. Теперь ты одна из нас, в конце концов. Мы тут подумали, что могли бы...
Я смотрю на свою сводную сестру, которая одаривает меня улыбкой и продолжает сыпать планами, которые они с подругами строят для главной вечеринки Семьи в конце года. В ней нет и намека на то высокомерие, которое так часто обрушивалось на меня все эти годы. И все же, пока она говорит, в моей голове всплывает каждая гадость, которую она мне сказала, каждая ядовитая ухмылка, которую она мне дарила. То презрительное фырканье, когда она велела мне стереть грязь с ее туфли, почему-то ранит меня сейчас еще
