Уверена, Женя очень бы обрадовался. Он скучает по Вам.
— И я скучаю, Танечка. Но не могу. Расскажи, как у него дела?
— А Егор Вам не рассказывал?
— Егор такой сухарь-технарь, с ним не посплетничать, — кокетливо улыбается. — Кстати, он поступил в Бауманку?
Стараюсь сдержаться. Выгнала его пару недель назад и между делом интересуется, поступил ли. Не думаю об этом и начинаю свой рассказ с чего-то общего, но быстро понимаю, как мне нравится говорить о Жене, и вот я уже показываю ей фотографии и видео, делюсь его достижениями. Включаю его последний инструментал, который он написал для меня. Даже передаю слова Фары о его таланте и тосты с пожеланиями его друзей на день рождения. Всячески его хвалю и не могу остановиться. Я им восхищаюсь. Действительно, неподдельно, и наконец могу разделить это восхищение с кем-то.
— Я им очень горжусь. Он невероятно талантлив и трудолюбив, — подытоживаю.
— Как мне радостно видеть, что его так любят! Я спокойна за него.
Спокойна? Она спокойна? Сидит тут вся из себя милая дамочка, а сама выгнала своих сыновей на улицу. Да он же чуть с ума не сошёл! Наркотики употреблял, от зависимости лечился. Стал бесчувственным, жестоким и эгоистичным.
Смотрю на её улыбку и думаю, что будь во мне немного безумства, я бы её задушила. Вот была бы история… Отвергнутая девушка убила мать парня, разбившего ей сердце.
И теперь я точно осознаю, что виню её в нашем расставании. Она его травмировала, не я, ни кто либо другой. Именно она во всём виновата!
— А я не спокойна! Я Вам наврала! Всё наврала! Мы не женимся. Он меня бросил. Не знаю, в который раз, но уже окончательно! — Мой спокойный в начале голос срывается, дрожит, но я уже остановиться не могу, меня несёт. — У него всё хорошо только в профессиональном плане, потому что он уходит с головой в работу. А так ничего хорошего! Ничего! Вы его травмировали! Вы его уничтожили! Он не верит в любовь, не верит в преданность, не верит в женщин. Он раздавлен. Он еле слез с наркотиков. Он манипулирует, играет на чувствах и чуть меня не погубил. На самом деле я не уверена. Возможно, я приеду домой и вскрою себе вены. Потому я не знаю, как мне быть!
Договариваю в слезах и смотрю на неё с какой-то надеждой, но в её глазах даже не холод и равнодушие, в них безжизненность.
Она молча пьёт чай. Я вижу, что у неё подрагивают руки, и теперь гляжу на неё совершенно иначе. Кроме её ухоженного безукоризненного светлого каре и красивых жемчужных зубов в ней нет жизни. Она какая-то фальшивая.
Пью горячий напиток, потому что моя дрожь снова со мной и она пробирает меня до костей. Лихорадит так, будто у меня температура до сорока поднимается. Грею руки о чашку и выпиваю её. Елизавета Владимировна это замечает и наливает мне ещё.
— Как он довёл тебя до этого состояния? — Спрашивает, преодолевая себя, и я решаю рассказать ей всё, ничего не утаивая. Плачу, замолкаю, даю себе отдышаться и прийти в себя и продолжаю рассказ. Понимаю прекрасно, что имел в виду Женя, когда говорил, что мне надо вытащить все его косяки и запомнить их, чтобы уничтожить всё хорошее. А потом начинаю рассказывать о своих. Впервые откровенно озвучиваю свои темные помыслы и желания. Пусть знает! Пусть всё знает!
— Вот так я оказалась у Вас, Елизавета Владимировна, — замолкаю.
— Да, это не мой мальчик, которого я растила. Тот мальчик... Тот мальчик умер. И я его убила, — Елизавета Владимировна отставляет свою чашку, и я вижу, как сильно дрожат её пальцы. Она кладёт ладони на колени и старается унять дрожь. — Ты думаешь, я не знаю, что я его уничтожила? Я всё это и планировала.
Я замираю, я не верю своим ушам. Во мне клокочет ярость. Ещё одна манипуляторша. Да что с ними не так?!
— Планировали? — Переспрашиваю. Нет, я не хочу в это верить. Щипаю себя, но я не сплю.
— Да, — её голос становится металлическим и холодным. — Я дала ему самый сильный двигатель в жизни — ненависть. Чистую, оправданную ненависть к матери, которая его предала. Я думала, это закалит его. Сделает сильным, независимым, неуязвимым. Чтобы он никогда ни от кого не зависел. Особенно от женщин. Чтобы он никому не верил и шёл вперёд, не оглядываясь. Назло мне. И добилась своего.
— Вы... Вы сумасшедшая? — У меня больше нет сил на вежливость, когда она торжествует. — Вы сломали ему жизнь. Зачем? Что это у Вас за теория такая?
Она усмехается от моих слов, и эта усмешка пугает меня до чёртиков.
— Теория? Нет, Таня. Это диагноз. — Она делает паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и ясным, как приговор. Сколько в ней театральности… Михайловский плачет. — Глиобластома. Когда её диагностировали, мне сказали, что пять лет — это оптимистичный прогноз.
— Глиобластома — это рак? — Уточняю. У моей бабушки глаукома, и я вечно их путаю.
— Да. Злокачественная опухоль головного мозга.
— Простите меня за грубость! Я не знала…
— Не за что извиняться. Когда тебе говорят, что у тебя пять лет, сначала думаешь — это много. Успеть бы всё. А потом понимаешь... что это мгновение. И что самое главное нужно успеть не для себя. А для них.
— Для мальчиков? Но Вы же их лишили всего!
— Ах, — она качает головой, с трудом подбирая слова. — Их лишили бы потом. Медленно, мучительно и навсегда. Рак... Он быстрый. Он съедает тебя за год-два. Мне дали пять. Я видела, как болезнь не даёт жить близким моих товарищей по несчастью. Как дети годами ходят по больницам за своими умирающими родителями. Сначала с надеждой, потом с отчаянием, потом с неприкрытой злобой в глазах. Их не покидает мысль: «Когда же это уже кончится?». Они теряют свою молодость, карьеру, любовь... В больничных палатах. Они начинают ненавидеть того, кого ещё вчера любили. Потом приходит чувство вины. Это ломает человека навсегда.
Елизавета Владимировна делает паузу, чтобы перевести дух. Мне кажется, её силы уходят. Я понимаю, почему она показалась мне безжизненной, из-за рака. Как-то мой преподаватель по портрету рассказывал об этом, но я не понимала, что он имеет в виду под дыханием смерти.
— Но Вы должны были дать им право выбрать, — пытаюсь достучаться до неё.
— Нет. Я не могла выбрать для них этот путь. Пять лет быть обузой. Пять лет быть источником их жалости, которая медленно перейдёт
