выдыхает, прожигая меня прищуренными глазами.
— У тебя ничего не выйдет!
— С чего вдруг? — развожу руки в стороны. — Думаешь, если для тебя я — старая, так и для других некондиция? Считаешь, на меня никто не взглянет?
— Вика, хватит! — повышает голос. — Я такого не говорил!
— Вот и правильно, дорогой, — усмехаюсь, пропуская его вспышку мимо ушей. — Может, для пятидесятилетних я и старушка, — рисую пальцами кавычки, — но так еще и шестидесятилетние мужички в ассортименте имеются. И в койке они нередко бывают ух, какой огонь. Даже детишек своим подружкам заделывают.
Сколько скандалов по телевидению было, что немощные старики, которым прогулы на кладбище ставят, стругают карапузов со своими вторыми, третьими и десятыми женами… мама дорогая! Хоть телевизор не включай!
— Что ты несешь, Вика?! Какие детишки?
— Маленькие, пищащие. Иногда с волосами, но чаще лысые. Может, помнишь, у нас за время брака двое таких родилось, — сарказм — наше всё. — И, кстати, я не несу, Толик. Я рассуждаю… по поводу возраста. И знаешь, о чем еще думаю?
— Еще о чем-то? — хмыкает, скалясь.
— Аха! Мне не обязательно смотреть исключительно в сторону пенсии, дорогой. Дамы постарше нередко нравятся мужчинам помоложе.
Сжатой в кулак рукой проводит по линии челюсти и, закрыв на минуту глаза, выдает недоверчиво:
— Боже, ты что? На малолеток решила заглядываться? Вика-Вика, прекрати нести чушь! Мужчина в сорок плюс и женщина в сорок плюс — это небо и земля. И угадай, кто сверху? Нас нельзя сравнивать.
Нельзя сравнивать?
Дайте лопату, одному царьку срочно нужно поправить корону.
Впрочем, словесно тоже можно неплохо размазывать.
— Так это ж если возраст один, Бардин, — напоминаю супругу маленькую важную детальку. — А у нас с тобой, даже десятилетия разные. Мне всего лишь пятый десяток. А у тебя уже шестой. Чуешь разницу?
— Это бред.
— Нет! Это дело вкуса, — цокаю языком. — Как говорится, сколько людей, столько и мнений.
— Ты мне мстишь, да? — морщится.
— Только не говори, что открыл Америку.
— Я никогда не думал, Вика, что ты настолько циничная истеричка. Хотя, о чем я? Стоит вспомнить твоих чокнутых подружек, и удивляться нет причин.
Вот гад! На святое рот открыл?!
— Ты моих подружек не трогай! — медленно вожу головой из стороны в сторону.
Порву.
И он это знает.
Но все равно провоцирует.
— С чего вдруг, Вика? — ухмыляется неприятно. — Нет, родная. Неприкосновенных у нас нет. Твоя Соболева ответит за то, что натворила!
— А что она сделала, Толь? Поделись секретом.
— А то ты не знаешь!
— По поводу пи-пи или по поводу ка-ка возмущаешься? — перенимаю его хамство.
— Она могла меня убить! — ревёт диким вепрем. — Ее непрофессионализм…
— Помог тебе сбросить килограммов пять дерьма? Или больше? На весы не вставал случаем?
— Ты совсем дура?
— Теперь понимаю, что да, — не собираюсь спорить. — А любимка твоя как? Умница? Помогла чистоту навести или сбежала, сверкая пятками?
— Не суди всех по себе! Азалия меня не бросила. И двое суток…
Фыркаю и перебиваю…
— … в аптеку за памперсами для взрослых бегала? А присыпку для нежных поп тоже покупала?
— Вика, ты переходишь границы! — наступает, сжимая кулаки.
А что Вика? Вика, дура, проморгала лосиные рога на голове. Да еще такие ветвистые! Хрен знает, как долго отпиливать придется, а потом еще от перхоти избавляться…
Какие уж тут теперь границы?
Потому и несет так, что мозг за языком не успевает.
Никогда такой грубиянкой и хамкой не была.
Никогда не шла на открытый конфликт.
Никогда не провоцировала не то что на скандал, на рукоприкладство.
То-то Толик не понимает, что делать.
Интересно, а ударить он меня может?
Раньше никогда о таком не задумывалась. Но так и повода не было. А сейчас… я действительно хочу вывести его за пределы адекватности и посмотреть, на что он — тот, которого я, оказывается, совершенно не знаю, еще способен.
Ударить? Избить? Придушить?
— Границы, Анатолий, перешел ты, представ голым в квартире любовницы перед законной супругой, — чеканю, глядя ему в глаза. — Галя всего лишь чуть-чуть неудачно пошутила.
— Чуть-чуть пошутила?
— Именно, Бардин. И лучше тебе случившееся воспринимать именно так и не делать в ее отношении никаких злостных поползновений, иначе…
— Ты мне угрожаешь?
— Точно! — киваю и продолжаю с того, на чем остановилась, — … иначе о твоем большом конфузе узнают все заинтересованные лица. Нравственные качества, может, теперь и не особо ценятся, Толя, но честность вряд ли не в почете. Особенно, у людей бизнеса.
Бардин долго испытывает меня взглядом. Возвращается в свое кресло, садится, широко расставив ноги. Упирается локтями в колени и обхватывает голову руками.
— Вика-Вика, посмотри к чему мы пришли? На что сейчас похожа наша семья?
— На руины? — даю ему подсказку.
Именно так я вижу нашу «семью».
— Я этого не хотел.
Усмехаюсь невесело.
— А чего ты хотел? Прийти и якобы покаяться, посыпать голову пеплом, — кривлю губы, не скрывая, насколько мне больно и неприятно, — и ждать, что я прощу и тем самым дам тебе карт-бланш на дальнейшие потрахушки? Ведь если раз проглотила, то и дальше глотать буду?
— Вик, я надеялся и всё еще надеюсь на снисхождение. Ты же добрая женщина. Умная, здравая. Все могут совершать ошибки. Я оступился. Да, признаю. Но я тебя люблю. Ты — мать моих детей! Ты — моя жена! Нам хорошо было вместе. Так зачем это разрушать?
— Ты мне еще о детях посоветуй подумать! — подсказываю ему.
— А я посоветую, милая. Не сомневайся, — прилетает мне то, чего я просила. — Хочешь девочкам сделать больно?
— Я? Больно? — стою и, как сова, хлопаю круглыми глазами. — Бардин, ты говори-говори, да не заговаривайся. Это не я делаю им больно, это ты ударил нам всем в спину. Жену предал. Дочерям показал, насколько мир хрупкий и гнилой. А их папочка — ни разу не рыцарь в блестящих доспехах.
— Мы может им этого не сообщать…
Не сообщать.
Сделать вид, что всё в порядке.
Ну да, конечно.
Как здорово он все решил.
За всех.
Вот теперь мне срочно требуется присесть. Подхожу и опускаюсь на диван.
— Мне нужно побыть одной, — озвучиваю единственную мысль, которая поможет сейчас выкарабкаться.
— Серьезно хочешь, чтобы я уехал? Вик, ты сплетен не боишься?
Я чего-то явно не понимаю в этой жизни. Всегда считала себя умной, а теперь смотрю на того, кто еще вчера был мне дорог, и никак не соображу, в какой момент он меня разлюбил? И почему я этого не заметила?
Рядом с ним мне душно, тяжело и слишком больно. Чувство такое, точно я в первый раз вижу перед собой реального
