так не умею.
Анатолий это осознает. Выключает телевизор и тяжело вздыхает.
— Проходи, Вика, — говорит голосом, каким обычно раздает приказы подчиненным, — будем разговаривать.
Не спорю. Прохожу. Останавливаюсь возле окна, там, развернувшись, и замираю. Садиться нет желания, так я кажусь себе еще более уязвимой.
Хотя куда уж сильнее?
Глава 8
ВИКТОРИЯ
— Значит, ты мне изменяешь, — фразу удается произнести удивительно ровно, хотя внутри все в крошево.
Толя внимательно вглядывается мне в лицо, что-то пытается отыскать в глубине глаз. Наверное, не находит, потому что снова вздыхает.
— Я не хотел, чтобы ты узнала, — отвечает, поморщившись.
Соотношу его слова с его мимикой. Вывод напрашивается сам собой. Неутешительный вывод.
Он совсем не чувствует вины. И печалит его не факт неверности, как таковой, а всего лишь то, что тайное стало явным. И тем самым подкинуло ему ненужных проблем.
— Почему, Толь?
— Да потому что я — мужик! — повышает он голос. — Я — мужик, Вика! Мне разнообразие порой требуется. Свежая кровь!
За два прошедших дня я чего только не передумала, чего только не представила, что он мне ответит. Гадала, будет ли оправдываться.
Но такое…
Даже спустя двадцать пять лет Анатолий не перестает удивлять. Правда, теперь не приятно, а отталкивающе.
Свежей крови ему захотелось! Вот и вся причина, а я-то голову ломала...
Господи-боже, тоже мне нашелся король ночи и ночных горшков…
— В вампиры что ли подался? — не сдерживаю смешка.
Моя улыбка его явно подначивает. Бардин начинает злиться. Крылья носа раздуваются, черты лица каменеют, глаза вспыхивают гневом.
— Нет, не подался! Не говори ерунды!
— Пока что из нас двоих ерунду говоришь только ты, — пожимаю плечами. — Свежая кровь… А я, по-твоему, какая кровь? Старая?
— Вик, ты, правда, хочешь услышать ответ?
— Да, хочу. Объясни, что со мной не так?
— Тебе не двадцать пять. И не тридцать.
Теперь вздох срывается с моих губ.
— Я слежу за собой!
И это действительно так.
Конечно, фигура после двух родов округлилась, превратившись из девичьей в женскую. Но так округлились бедра и грудь, талия осталась тонкой, ноги стройными, живот подтянутым… Лицо... я — симпатичная. Даже очень. Он сам говорил, что я красивая… Сам он… Макияж, прическа, никаких халатов... И это наряду с работой и двумя детьми.
Так что ему еще надо?
— Ты... — сцепляет он пальцы в замок, — следишь, конечно, Вика. Но время никуда не денешь.
Такой разговор у нас впервые.
Анатолий всегда был моей опорой. Тем, кому я доверяла безусловно. Тем, кому стремилась дать самое лучшее, всю себя, как и детям.
А теперь получается, я для него недостаточна хороша?
Постарела?
Гравитация, мать его ети, тянет меня к земле! А ему феечек воздушных подавай?!
— А она? Этой твоей… Азалии… сколько? — унизительный вопрос, но я хочу знать ответ.
— Двадцать девять.
— Двадцать девять… ага… на пять лет постарше нашей дочери… — качаю головой. — Ну, спасибо тебе, Толь, что хоть не малолетку подцепил. И не Светланкину подружку.
— Ну я ж не совсем идиот, Вик.
Я бы поспорила. С пеной у рта.
Только что это изменит?
Он же себя правым мнит.
Однако, от шпильки удержаться не могу.
— Кто ж тебя знает, Толя. Седина в бороду, бес в ребро… то ли еще будет. До блядства же ты уже созрел. Может, и малолетки впереди предвидятся.
— Вик, не дерзи! Тебе не идет скатываться в разговоре до базарных бабок.
— А тебе, Толя, не идет быть предателем. Но ты ж им стал, меня не спросив.
Бардин фыркает и окидывает снисходительным взглядом.
— Вик, ну какое предательство? Проснись уже. Мир изменился, родная. Моногамия давно — пережиток прошлого. Все мужики изменяют женам. А те, кто говорят, что нет — врут.
— Врут, значит…
— Ну, конечно! — он приближается и сжимает меня за плечи в тисках крепких рук. — Ничего страшного не случилось. Понимаешь?! Женат я на тебе! Детей завел с тобой! Живу тоже с тобой! И жить дальше собираюсь…
— Собираешься, значит… — повторяю за ним. — А как же Азалия?
— Забудь про Азалию? Она в курсе, что я — мужчина женатый. Ни на что сверх того, что я ей даю, не претендует.
— Даешь, получается, ей? А меня… меня, выходит, обделяешь?
— Вик, ну, прекрати! Разве я на тебе хоть когда-нибудь экономил? Нашим девчонкам в чем-то отказывал?
Почему я не плачу? Больно же...
Ни разу за все время, что мы женаты, я не посмотрела на другого мужчину.
Ни разу никого с ним не сравнила.
Бардин всегда оставался для меня лучшим. Так было в двадцать. Так было в тридцать. Так было еще два дня назад.
А теперь…
— Я подаю на развод... — все, что мне остается.
Лучше нести звание «старой и несовременной», чем из раза в раз оказываться предаваемой тем, кому всецело доверяла.
Бардин, отошедший за время разговора на пару шагов, молнией подлетает назад и хватает за плечи.
— Вика, включи голову! Ну зачем нам разводиться? — легонько встряхивает и давит голосом. — У нас же имущество, клиники. Да и дети…
Я втягиваю воздух, не понимая, почему он так нещадно жжет легкие.
— А ты считаешь, что повода нет? Твое предательство — не повод?
Анатолий шумно выдыхает и проводит пальцами по волосам, портя свою прическу.
— Давай будем считать, что это была моя ошибка. Минутная слабость. Как помутнение, понимаешь? Не более.
Прыскаю раз, другой, а затем прикрываю рот ладошкой и смеюсь.
Почти до слез.
— Будем считать ошибкой? — переспрашиваю и качаю головой. — Ошибка, дорогой, это уйти из дома и забыть выключить чайник. Ошибка — это дважды посолить суп, когда варишь. А ты мне изменял, Анатолий! Кстати, как долго?
Молчит. Злится. Играет желваками и не отвечает.
И вдруг сквозь зубы выдает.
— Поверь, мне стыдно, Вика! Стыд-но! Только перестань истерить и бросаться в крайности! Я не хотел изменять! Так получилось.
— А, ну раз не хотел и так получилось, тогда другое дело! Может, и мне не хотеть, но изменить тебе, Толь? Как тебе, милый, проглотишь?
Он смотрит на меня дикими глазами и будто не узнает.
А чего, спрашивается, удивляется?
Преданная женщина уже никогда не будет прежней.
Глава 9
ВИКТОРИЯ
— Ты? Мне? Собралась изменять? — переспрашивает Анатолий, делая паузы после каждого слова.
— А почему нет, Толя? Почему нет? Я буду очень-очень этого не хотеть, клянусь тебе… внутри, в душе, я непременно стану стыдиться и сопротивляться, но сделаю.
— Ты не сможешь, — качает он головой.
— Да запросто! Уж полежать за себя я всяко сумею.
Шумно
