тренируется, раз в штаны к великовозрастным мужикам лезет.
— Поддерживаю!
Девчонки снова жмут друг другу руки, а после поднимают бокалы.
И меня заставляют.
— Давай-давай, Викусь. За нас, красивых и умных!
Не отлыниваю, присоединяюсь. Потому что хоть мой мир и рухнул, а мужчина, которому я посвятила двадцать пять лет своей жизни, предал, променяв меня на молодое тело, я всё еще жива и остаюсь собой.
Да. Внутри практически разрушенная до основания, напуганная до чертиков перспективами будущего развода и не понимающая, как жить завтра и как все объяснять детям, еще и девочкам, что их папа, в котором они всегда видели идеал мужчины, всего лишь кобель обыкновенный, пусть и наделенный умом и сообразительностью. Но! Но я — по-прежнему я, гордая, симпатичная, самодостаточная и в меру умная женщина, адекватно оценивающая свои сильные и слабые стороны, и планирую оставаться такой и впредь.
— Вик, что дальше делать будешь? — интересуется Галина, когда Егор, ее муж, открыв нам очередную бутылку красного полусладкого, покидает кухню.
Классный у подруги второй муж. Он ей точно в награду после первого идиота достался. Вот и сегодня, пока мы отсыпались, обед-ужин наготовил, в магазин за «успокоительным» сбегал, с родителями созвонился и Пашку, их сына, к ним на ночевку отвез. Чтоб мелкий проныра не мешал «шабашу ведьмочек» отводить душу. А сам остался, так сказать, приглядывать за обстановкой, хотя и издалека. На кухне у нас девичник.
— Разводиться, Галюнь, — пожимаю плечами, потому что других вариантов для себя не вижу.
— Не простишь?
— Не знаю, солнце. Может, рак на горе свистнет и прощу. Не в том мы возрасте, чтобы словами «всегда» и «никогда» легко разбрасываться.
— Но?
— Но предательства ему не забуду.
Галина согласно кивает. А Ира озвучивает то, с чем я совершенно и полностью согласна.
— Предавший раз, предаст снова. А если даже и нет, то замучается доказывать обратное. Потому что доверие — пипец какая хрупкая вещь. Зарабатывается годами, а теряется в один момент.
— За доверие!
— И за нас!
— За нас уже пили.
— Пили за троих. А по отдельности еще нет.
— И то верно.
— Тогда поднимаем бокалы за Викторию! За нашу победу!
— Кстати, о победе, — вспоминаю вдруг. — Ирусь, я ж этой кудряшке ляпнула, что у меня гинеколог поганую инфекцию нашел. Мол, раз уж мы с одним мужиком спим, иди-ка и ты, девонька, тоже на бяку проверься…
— О-о-о! Мать, да ты и сама жжешь не хуже меня! — подмигивает Галюня. — Эти ж шлю. ни малолетние думают, что раз богатого папика прикарманили, то и в койке единоличными владычицами мужских мудей стали. А женам — серым мышкам ничего не достается. Ты же эту, как там ее, — щелкает пальцами, — Аномалию, Розарию…
— Азалию.
— Точно, Азалию. Так вот, ты своей фразой эту козу-Азалию в явный нокаут отправила.
— Да и черт с ней! — отмахиваюсь. — Пусть хоть в нокаут, хоть в кому впадает. Я, девочки, о другом думаю. А вдруг я на самом деле могла какой-нибудь сранью из-за кобелизма Бардина заразиться?
Глава 6
ВИКТОРИЯ
Просыпаюсь от того, что хитрое солнышко, найдя малюсенькое отверстие в сдвинутых вместе шторах, нагло светит в правый глаз. Даже щеку припекает.
Дергаю головой, чтобы переместиться в тень, зеваю и медленно моргаю.
— О-о-о… — раздается тихий стон от меня слева, — бедная моя голова. Дайте топор. Луше два.
Поворачиваюсь.
Ируська у стенки корчит страдающую моську.
Только мне ее не столько жалко, сколько смешно.
По сорок пять всем уже стукнуло, а отжигаем так же, как и двадцать лет назад. Редко, но метко. Кто-то — даже очень.
— Ты во сколько ко мне приползла, чудилка? — уточняю хрипло.
Меня спать в детскую отправили в начале третьего, когда я из-за нервов и стресса начала безбожно клевать носом прямо за столом. Девчонки же посиделки решили продолжить.
— Кажется, в четыре… — сипит Иринка, растирая пальцами виски.
— В двадцать минут пятого, — поправляет ее Галина, приоткрывающая дверь и замирающая на пороге, прислонившись к косяку. — И не смотрите на меня так, — хмыкает. — Мне самой об этом Егор рассказал, когда утром волшебные таблетки от головы давал.
— А на нас пилюльки остались? — страдалица слева принимает попытку занять сидячее положение.
Подперев голову согнутой в локте рукой, с интересом за ней наблюдаю.
— Боже, Лазовская, да ты ведьма! — возмущается Иринка, скашивая на меня взгляд. — Только не говори, что у тебя ни голова не болит, ни похмелья нет?
— Иначе на костер отправишь? — хихикаю.
— Иначе в блондинку перекрашусь! Буду, как ты, светленькая.
— Э-э-э, — грожу ей пальцем, — даже не думай свои рыжие шикарные кудри портить! Я их обожаю такими, какие они есть.
— Ну ладно, уговорила, не буду трогать, — соглашается моментально, сверкая веселыми искорками в глазах, а в следующую секунду едва не облизывается и не мурчит от удовольствия.
Галинка протягивает ей две красненькие пилюльки и стакан с водой.
— Соболева — ты моя спасительница. Я тебя обожун!
— Я вас обеих обожун! — не остается та в долгу и, посмотрев на меня своими глазами-рентгенами, уточняет. — Викусь, ты как? Тебе точно лекарство не надо?
— Не, норм. Голова в порядке, — прислушиваюсь к себе. — А то, что душа болит, — морщу нос, растягивая губы в кривоватой улыбке, — так она и должна болеть. Ампутация безболезненно проходить не может, даже если это всего лишь ампутация чувств.
— Да уж, — тянет Иринка, прижимая опустевший стакан к груди, — жаль, что нельзя одним щелчком, будто свет выключаешь, отрубить и любовь, и привязанность, и обиду и с болью.
— Мы ж не роботы, — фыркает Галина и с высоты собственного житейского опыта выдает. — И вообще, девочки, всё, что нас не убивает, делает сильнее.
— Точно, — решительно с ней соглашаюсь. — Вот и я не убьюсь на радость Толику и его Азалии. Не дождутся, голубки. Маленько только пострадаю, что ж я не человек что ли, а потом обязательно стану сильной и независимой…
— Непременно станешь, Вик! — девчонки дружно меня обнимают.
Полчаса спустя, заняв по очереди ванную, уплетаем за обе щеки завтрак и наперебой нахваливаем Егора.
Муж Галины, пока она нас будила, успел всем приготовить горячие бутерброды, пожарил яичницу с сосисками и даже для любимой жены овсянку заварил.
— Можно мне вторую чашечку кофе, — прошу хозяина дома, когда все время молчавший телефон оповещает о входящем вызове.
— Вот говнюк! — фыркает Иринка, прочитав имя абонента на экране. Иначе Бардина она теперь не называет. И что-то мне подсказывает, это прозвище за муженьком отныне в нашей компании закрепится намертво. — Жопой что ли он чувствует, что ты занята, и специально наяривает,
