тебя не нервы, стальные канаты. Десятичасовые операции выстаиваешь, хоть бы хны! С какого ляда ты напортачишь? Не смеши мои помидорки! Из-за какого-то пиздюка лапки складывать? Да хер на него забей, и дело с концом!
— Смеешься?
— Нет. Говорю, что думаю. Кстати, — резко меняет тему. — Мелкая твоя где?
Моргаю. Соображаю.
— Маришка у бабушки до понедельника.
— Супер!
— С чего вдруг? — настораживаюсь.
Соболевский энтузиазм еще в институте доставлял нам с Иринкой Федоровой кучу проблем. Галюня всегда была горазда на подвиги и на расправу с пиндюками.
В то время всех недостойных она называла именно так, через букву «н» внутри. Не хотела, чтобы бабушка, которая ее с детства воспитывала, ругала за мат и по губам шлепала.
Пиздюками пиздюки стали много позже, когда подруга вышла замуж, а спустя три года развелась.
Возвращаясь со смены на скорой, застукала благоверного на балконе соседки. Тот пытался спуститься со второго этажа, будучи в одних семейниках и носках.
И смех, и грех, и анекдот. В тот вечер муж соседки, дальнобойщик, на сутки раньше срока вернулся из поездки. Виталик спасался бегством от расправы. От медведя, как говорится, ушел, а от лисы нет. Ух, как его тогда Галюня знатно погоняла по кустам роз.
Дело было летом, не жара, пекло. А Виталик даже на развод спустя две недели пришел в одежде с длинным рукавом, царапины прятал.
— Потому что ты тоже, лапа моя, у бабушки будешь! — загадочно улыбается Соболева и следом подмигивает.
Хмыкаю.
— Какая ты бабушка, Галь? У тебя Пашке всего девять.
Имею ввиду ее сынишку.
— Ну, в перспективе, надеюсь, идеальная! — ухмыляется она.
Очень хитро ухмыляется.
Сильно подозрительно.
— Та-а-а-ак… — тяну, предчувствуя, что неугомонная моя дева что-то снова отмочила. — Рассказывай!
И знаете, что самое удивительное?
За нее я в этот момент переживаю больше, чем за себя и свою развалившуюся в дребезги семью. Потому что хорошо знаю подругу. Ради своих — а я на всю тысячу процентов своя, как и она для меня! — она все, что хочешь сделает, даже самую дичайшую дичь.
В том, собственно, и признается.
— Я твоему козлу таблетки дала. Давление действительно высокое, — говорит она хорошую новость. А следом шарашит плохой. — Но на этом не остановилась, Вик.
— Признавайся.
— Я ему «подводную лодку на грунте устроила».
— Галя, нет.
Обхватываю голову руками и тихо стону.
Это тихий ужас.
— Да. Он заслужил, — припечатывает подруга, считая себя абсолютно правой.
— Он нас уроет. Закопает живьем, — говорю ей без преувеличения.
— Пусть сначала в себя придет, — ухмыляется она улыбкой стервы.
— Мочегонное плюс снотворное? Я права?
— Ну еще и магния сульфат… — пожимает дева-воительница плечиками.
— Ма-а-а-а-ать, — тяну, пытаясь не захохотать истерически, — мало того, что он уснет и обоссытся…
— Так еще и обосрется, — добавляет она. — Я в вену укол делала. Для надежности.
— Это пипец!
— Его малолетней ссыкухе точно. Она ж без противогаза.
— После такого матрас менять.
— Я вангую, что и кровать тоже.
Переглядываемся.
— А если он на нас заявит в комиссию? — все же срываюсь на ржач.
— И в доказательство простыни им принесет? — вторит мне подруга. И тут же добавляет то, к чему я и сама прихожу. — Вряд ли, Викусь. Бардин не дурак, поймет, что, открыв рот, моментально не только на наш город серуном прославится, но и на всю область вместе с Северной столицей.
Глава 5
ВИКТОРИЯ
— Смену добьем, отоспимся, а потом позовем Ирку и устроим шабаш ведьм! — предрекает Соболева, когда мы немного успокаиваемся и возвращаем Михалыча на его законное место — за руль кареты скорой.
Ночка выдается напряженной. До восьми утра пятнадцать вызовов.
Мотаемся, как белки в колесе. Кофе выпить лишний раз не получается, не то, что скатиться в горестные мысли.
Но, к счастью, больше никаких эксцессов не случается.
— Вот и верь после этого в приметы, — фыркает подруга, когда, сдав смену и заполнив все журналы, встречаемся с ней, чтобы пойти в душ.
— Ты про какие именно?
В медицинской среде их существуют столько, что можно сборник написать. Причем, не только общие врачебные и медсестринские приметы и суеверия, но и разные для каждого отделения.
— Про те, что первый пациент — мужик — к легкой смене. А еще, если проблема была незначительной, то и дежурство будет простым.
— А-а-а… ну да, полный облом у нас вышел.
— Вот и я говорю, что Бардин, гаденыш, даже тут поднасрал.
Переглядываемся с Галкой. Я закатываю глаза и качаю головой. Она довольно усмехается. Двенадцать часов прошло, совесть ни в одном глазу у нее не проклюнулась.
Впрочем, я тоже не жалею о ее поступке.
— Не писал тебе, не звонил? — уточняет она, вынимая из шкафа, где хранится чистое белье, сразу две простыни. Одну оставляет себе, другую передает мне. — Держи.
— Нет. Тишина в эфире, — прижимая ткань к груди одной рукой, второй достаю из кармана телефон и проверяю экран. — Я на всякий случай включала режим «Не беспокоить», но он даже не понадобился.
— Ну, ясное дело. Мужик всю ночь занят был… не до того ему, — фыркает Галина.
— Господи, — закрываю рот ладонью и все-таки не сдерживаюсь, смеюсь. — Как представлю… его и ее… и всё остальное… это ж… ой!
— Ничего-ничего, при давлении очищать организм — очень даже полезное дело. А что касается снотворного, если уж на то пошло, то для успокоения нервов и расслабления организма в целом оно — незаменимая вещь.
— А побочные эффекты — и есть побочные, да?..
— Сто процентов, Викусь! Ты прям читаешь мои мысли…
Много позже, когда мы втроем: я, Галина и Иринка Федорова — наша третья близкая подружка, тоже врач, но уже акушер-гинеколог, собираемся за столом на кухне в доме Соболевой и еще раз, теперь уже для Иришки, проговариваем случившее, последняя, сверкнув хищной усмешкой, пожимает Галке руку и выдает собственный вердикт:
— Умничка! Золотая женщина, горжусь тобой!
— Одобряешь?
— Не то слово! Оскара бы дала, кто б разрешил! Да Бардин вам, девчонки, еще спасибо сказать должен, что инвалидом не остался! У нас Викуся, на минутку, практикующий хирург, и в моменте аффекта легко могла бы его корнишон отчекрыжить. А после криво пришить и сказать, что оно так и было! Хрен бы доказал обратное. А так — по всему легко отделался.
— Легко отделался… легко обделался… — играю словами, пока девчонки злорадствуют.
— А что, я не права? — уточняет Иринка у Галюни.
— Права, киса! Еще как права.
— Вот и я о том же! А что касается отделался-обделался… так ничего страшного. Все свои. Просрётся — любимка подотрет. Пусть привыкает и
