Холодная малышка - Карли Рoбин

как сорвусь я сам, я прикусываю её сосок зубами. Когда она взрывается, крепко сжимая мой член, как я и знал, я припадаю губами к её груди и позволяю себе финишировать. Покалывание в позвоночнике перерастает во вспышку, высвобождая неограниченный стон удовлетворения.

Грудь все еще тяжело вздымается, дыхание никак не выровняется, но я перекатываюсь на бок, увлекая Майю за собой.

С тяжелыми веками она устраивается подбородком на моей груди и издает согласный звук.

— Я люблю тебя.

Слова слетают с моих губ и повисают в воздухе до того, как я успеваю осознать сказанное. Я планировал признаться ей совсем не так. Надеялся, что к признанию будут прилагаться розы, и уж точно не собирался делать это голышом. Но теперь, когда всё озвучено, я ощущаю невероятную легкость. Это правда. Самая чистая правда из всего, что я когда-либо знал. Майя — мой островок стабильности в этом сумасшедшем мире, яркая звезда, на которую мое тело реагирует как на истинный ориентир. Я люблю её.

Её губы приоткрываются, и она удивленно втягивает воздух:

— Коул, я… — Она умолкает, переводя взгляд на мою грудь, а не на лицо.

Я знаю, что она тоже меня любит. Это чувствуется по тому, как она произносит мое имя и улыбается моим прикосновениям. Но осознавать, что она чувствует себя недостаточно уверенно или комфортно, чтобы ответить взаимностью? Да. Это немного ранит.

Я натягиваю понимающую улыбку, несмотря на легкую пустоту, образовавшуюся в желудке.

— Тебе не обязательно говорить это прямо сейчас, Майя. Все нормально.

Она снова смотрит на меня из-под густых ресниц, и её глаза кажутся бездонными омутами.

— Мне просто нужно еще немного времени. Прости.

— Тебе не за что просить прощения.

Если кому-то из нас и нужно извиняться, то только мне.

Глава 29

Майя

От еды в стеклянной витрине, тянущейся вдоль одной из стен помещения, у меня текут слюнки в ту же секунду, как я переступаю порог деликатесной. Она забита всем подряд, от пастрами до ростбифа. Между моей квартирой и этим местом полно еврейских закусочных, но в «Goldblatts» готовят лучший сэндвич с солониной на свете, так что дорога сюда более чем оправдана. В качестве бонуса я была уверена, что непрекращающийся дзынь кассового аппарата и жужжание ножа для нарезки мяса помогут мне отвлечься от того, как Коул вел себя последние несколько дней. Не помогли. Этот шум стал лишь фоном, пока я по кругу прокручивала в голове каждую нашу встречу за последнюю неделю.

— Мне взять сэндвич с солониной, соусом «Русский» на ржаном хлебе, — с поджатыми губами спрашивает Кеннеди, — или копченую индейку со швейцарским сыром и острой медовой горчицей на домашнем хлебе?

— И то и другое звучит заманчиво, — размышляет Софи. — Я, пожалуй, возьму сэндвич с тунцом на безглютеновом хлебе.

— У тебя же нет непереносимости глютена.

— Спасибо, Капитан Очевидность, — усмехается Софи. — Нет, но я уже брала здесь безглютеновый хлеб, потому что у Кэмерона целиакия, и, честно говоря, он нравится мне больше их обычной булочки-бриошь.

— У Кэмерона целиакия? — У Кеннеди глаза едва не вылезают из орбит. — Но тогда он не мог съесть мой пирог! — лепечет она, всплескивая руками.

— Съесть твой пирог? Это какой-то эвфемизм? — Софи морщит нос. — О боже. Вы что, спите с моим братом?

— Нет, но меня пугает, с каким восторгом ты восприняла эту идею, — отрезает Кеннеди, и её щеки заливает густой румянец. Она поворачивается ко мне, явно отчаянно нуждаясь в смене темы: — А ты что будешь, Майя?

Я отрываю взгляд от стоящих неподалеку банок с солеными огурцами.

— Ой, я еще не решила.

— Да что с тобой происходит? — спрашивает она, толкая меня локтем в бок. — Ты всё утро витаешь в облаках.

— Ничего, я в…

— Вот только попробуй… — Она сверлит меня тяжелым взглядом. — Если ты скажешь, что ты в порядке, я прямо здесь во все горло запою «Сиськи и задница» из мюзикла «Кордебалет».

Я содрогаюсь от одной мысли о том, какой испанский стыд мне придется пережить.

Она постукивает носком туфли по потертому линолеуму, по-прежнему не сводя с меня глаз.

— Ну?

— Коул сказал, что любит меня, — выпаливаю я дрожащим голосом. — А я буквально просто промямлила букву «Я» и уставилась на него глупыми оленьими глазами, как Бэмби.

— Ладно, — протягивает Кеннеди, растягивая каждый слог. — По крайней мере, ты не сказала ему «спасибо». Вот это было бы куда хуже.

Я фыркаю, хотя в животе от нервов всё переворачивается.

— Тоже верно. Но теперь он ведет себя как-то отстраненно и чем-то озабочен. Божится, что всё в порядке и у нас всё хорошо, но я не могу избавиться от мысли, что это не так.

Софи снимает пачку чипсов с ближайшей стойки, пока мы все вместе продвигаемся по очереди на пару шагов вперед.

— Это, скорее всего, из-за обмена, а не из-за тебя. Я бы на твоем месте не особо переживала.

При этих словах мое сердце замирает.

— Обмена?

Софи переводит взгляд с Кеннеди на меня, и её глаза округляются.

— Погоди, он что, тебе не сказал?

— Не сказал что? — спрашиваю я как раз в тот момент, когда кассир выкрикивает: «Следующий!»

В её глазах вспыхивает сочувствие, и она прикусывает нижнюю губу.

— Его меняют в «Дьяволы Сан-Диего».

Кассир кричит снова, на этот раз громче, но я не двигаюсь. Я не смогла бы, даже если бы захотела. Мысли крутятся в голове, как взбесившаяся цирковая обезьяна, а к лицу приливает жар, пока я пытаюсь сдержать слезы. Радость за Коула — ведь «Дьяволы» команда его мечты, команда его родного города — борется с обидой от осознания того, что он не посчитал меня достаточно важной, чтобы доверить эту информацию. Потому что этот переезд, несомненно, отразится на наших отношениях.

Ладонь хлопает меня по щеке. Не то чтобы пощечина, но и мягким похлопыванием это точно не назвать. Однако это срабатывает, выводя меня из ступора. Кеннеди машет людям позади нас, чтобы они проходили к кассиру, заявляя, что нам нужна минутка.

— Почему он мне ничего не сказал? — шепчу я, потирая грудь посередине, словно это поможет унять внезапно возникшую там сдавленность. — Разве это не