всегда было рядом с Викторией. То, как она заправляла волосы за ухо, то, что она чувствовала, когда я обнимал ее, постоянное чувство дежавю.
Это безумие. Этого не может быть. Мне снится плохой сон.
— Мать Изабель никогда бы не сказала мне, что ее дочь покончила с собой только потому, что я порвал с ней. — Я качаю головой. — В этом нет смысла. Это слишком жестоко. Зачем ей это делать?
Табби и Дарси обмениваются еще одним из своих многозначительных взглядов. Я сразу понимаю, что всё, что я сейчас услышу, будет хуже того, что я слышал до сих пор.
И всё же, когда это происходит, я совершенно не готов.
— Потому что Виктория — Изабель — была беременна, когда ты уехал.
У меня подкашиваются ноги. Комната сужается и начинает темнеть. Я чувствую, как Коннор поддерживает меня, подводит к стулу и помогает опуститься на него, но больше я ничего не чувствую и не слышу.
Я также не могу дышать, что неудобно, потому что желание закричать непреодолимо.
Коннор бросается к раковине, наливает стакан воды из-под крана, возвращается ко мне и сует его в мою трясущуюся руку.
— Пей, — приказывает он. Его голос гремит и эхом разносится в моей пустой голове. Мне удается сделать несколько глотков, прежде чем я выпускаю стакан из рук. Коннор, с кошачьей ловкостью ловит его до того, как он упал бы на пол и разбился.
Мне удается выдохнуть: — Беременна? У нее был… она сделала аборт?
Табби корчит гримасу, которая наполовину похожа на оскал, наполовину на рвотный рефлекс.
— Ну… не совсем.
И ужасный день, который у меня был, становится еще хуже.
* * *
— Паркер. Скажи что-нибудь. Что происходит у тебя в голове?
Тон Коннора говорит о том, что он не до конца уверен в том, что я в своем уме.
Нас таких двое.
Прошло около получаса с тех пор, как Табби наконец раскрыла все неприглядные подробности нашей маленькой драмы, и за это время я прошел три из пяти стадий переживания горя. Отрицание, гнев, торг — всё это пронеслось со скоростью молнии. В данный момент я погряз в депрессии и очень сомневаюсь, что когда-нибудь достигну последней стадии — принятия.
Принятие требует прощения. И я никогда, ни за что не прощу себя за то, что я сделал.
Я должен был противостоять своему отцу и отказаться оставлять ее. Я должен был рассказать Изабель… Виктории — Господи, я не могу удержать это в голове — правду с самого начала. Мы могли бы решить это вместе. И то, как я разговаривал с Викторией в Сент-Томасе, то, как я все сформулировал… Табби была права. Я действительно прогнал ее. Сначала я бросил ее, когда она была беременна моим ребенком, а потом, пятнадцать лет спустя, я заставил ее отказаться от жизни, которую она построила для себя, из страха, что я отдам ее в полицию за ее внешкольную карьеру в киберпространстве.
С другой стороны — а здесь примерно так же светло, как в полночь на дне океана во время затмения, — по крайней мере, я наконец узнал, что Виктория делала в Ларедо.
У меня есть дочь. У нас есть дочь: у женщины, которую я вынудил сбежать, и меня.
Боже, какое кровавое месиво.
— Паркер?
Я поднимаю голову от своих рук и смотрю на Коннора. Он стоит надо мной, на его лице написано беспокойство. Дарси и Табби сидят со мной за кухонным столом, по обе стороны от меня. Они выглядят почти такими же разбитыми, как я себя чувствую.
— Все будет хорошо, брат. Мы найдем ее, — настаивает он.
Я допиваю остатки виски, который налила мне Дарси, проглатываю обжигающую жидкость и ставлю бокал на стол. Когда я говорю, мой голос звучит так тихо, что его почти не слышно, даже мне самому.
— Мы не смогли найти никаких ее следов в Сент-Томасе, кроме выброшенной на берег одежды, которую она, очевидно, хотела, чтобы нашли. Никто не заметил ее в Ньюарке, хотя мы знаем, что она поехала туда, чтобы забрать тревожную сумку, а это значит, что ее нигде не видели по пути с Виргинских островов в Нью-Джерси. Очевидно, она путешествует переодетой. У нее новая личность и, по словам Табиты, миллион долларов в стодолларовых купюрах и еще пять миллионов в незарегистрированных облигациях на предъявителя. У нее есть средства, чтобы прожить более чем комфортно всю оставшуюся жизнь.
— И, если она думает, что за ней следят, или посчитает, что полиция приближается, она может просто создать любую новую личность, какую захочет, вместе с совершенно новой историей, которая будет соответствовать ей. Виктория знает, как стать кем-то другим. Даже ты не смог найти намека на нее, Коннор, а ты искал целую неделю. И если ты не сможешь найти ее, то никто не сможет.
Я тяжело выдыхаю и закрываю глаза.
— Все кончено. Она ушла.
Табби говорит: — Эм…
Я приоткрываю один глаз. Табби застенчиво смотрит на меня, крутя между пальцами прядь своих рыжих волос.
Теперь оба моих глаза распахиваются.
— Пожалуйста, скажи, что это всё, — умоляю я, инстинктивно понимая по выражению лица Табби, что это не так.
— Сначала мне нужно, чтобы ты пообещал мне, что то, что я собираюсь сказать, не выйдет за пределы этой комнаты.
В то же время я настаиваю: — Конечно!
Коннор рявкает: — Выкладывай, женщина!
Табби выпускает прядь волос из пальцев. Она смотрит на Коннора с огнем в глазах.
— Ты тоже должен пообещать, придурок, — говорит она и улыбается. Ее ухмылка немного напоминает оскал аллигатора, опасный и зубастый.
— Он обещает. Коннор подписал со мной контракт, сейчас он работает, и всё, что он говорит в процессе работы на клиента, является полностью конфиденциальным.
Улыбка Табби становится шире. Она оценивающе смотрит на Коннора.
— Это правда, придурок? Что бы я ни сказала, ты никому не должен рассказывать? Даже в полицию? И ты не можешь использовать это против меня?
На его губах появляется чувственная улыбка. Он опускает взгляд на ее грудь, а затем говорит: — О, я использую кое-что против тебя.
Дарси фыркает.
— Вы, мужчины, серьезно помешаны на своих членах, знаете ли. Как вы ходите с этими штуками, я никогда не пойму.
Я стучу кулаком по столу.
— Черт возьми, из этой комнаты ничего не выйдет!
Улыбка Табби становится удовлетворенной.
— Хорошо. Потому что Полароид — не Виктория. — Она переводит взгляд на меня. — А я.
Коннор смотрит на нее так, словно у него вот-вот
