наговорила. Полный бред.
О, Том зол — глаза сузились, челюсть сжата, и с этой убийственной маской на лице, под нещадным дождём, стекая каплями по волосам и плечам, он похож на разъярённого громовержца.
— Ты знал, что она мне сказала, и всё равно не позвонил? Не написал?
— Я не думал, что ложь Джен — настоящая причина, по которой ты уехала. Так ведь?
Тут он попадает в точку. Я медленно качаю головой. Мы смотрим друг на друга, избитые ливнем. Гром снова ворчит вдали.
— Кто такая Иден?
— Моя первая серьёзная девушка. В Тринити.
— Про неё эти песни.
Кивок Тома — будто удар под дых.
— Почему ты не рассказал мне о ней в туре? У тебя было столько возможностей.
— Не знаю, честно. — В его глазах проступает сожаление. — Надо было. — Он проводит ладонью по мокрой бороде. — Просто я знал, что ты подумаешь. Ещё один пункт в твоём списке доказательств. Сердце разбито, и всё такое.
Это честный ответ. Ещё одно напоминание о том, что мои собственные данные всегда были искажены: я всё время искала подтверждение тому, что отношения — пустая трата времени.
— Почему вы расстались? — Должно быть, история действительно ужасная, если он думал, что она подтвердит все мои страхи.
Том шумно втягивает воздух сквозь зубы.
— Можно, пожалуйста, в дом? Я расскажу тебе всё, что хочешь.
Но я боюсь.
— У нас у обоих есть бывшие. Не вижу…
— Она умерла, Клементина.
Слово падает вниз, куда-то глубоко в желудок. Умерла.
— Мы познакомились на том же курсе поэзии, где училась Кара. Мы втроём и Конор собирались создать группу. — Я касаюсь его руки, и он берёт мою ладонь целиком в свою. — Тот самый несчастный случай, о котором я говорил, когда погиб мой друг… — Его голос тихий, едва различимый под гулом грома. — Она возвращалась домой после концерта, который мы отыграли вместе. Остановилась, чтобы помочь животному, что выбежало на дорогу. Лисице, кажется. Она выпила со мной после шоу, но не была пьяна. А вот водитель, что сбил её, был пьян в стельку.
— Боже… — Всё, что я могу, — сжать его пальцы. — Мне так жаль.
— Мы с Карой написали If Not for My Baby о ней.
То, как Кара поёт эту песню — словно до сих пор в трауре… Интересно, задумывался ли Том когда-нибудь, что его подруга, может быть, тоже была влюблена в Иден. А может, он всегда это знал — просто они оба предпочли не говорить об этом. Так меньше боли.
— После её смерти я всерьёз подумывал бросить петь, — продолжает он. — Но песни… они требуют быть написанными. Особенно когда тебе больно. — Он отпускает мою руку и трет бороду. — Мы и не ожидали, что это станет хитом. Карьера Кары и моя взлетела — на её утрате. Чувство вины было… Словно каждое интервью, каждая фотосессия, каждый клип — это плевок на её могилу. У неё не было ни капли тщеславия. Ей бы всё это было ненавистно.
— Скорее всего, она бы ужасно гордилась тобой, — шепчу я.
— Может быть. Но всё равно иногда это кажется неправильным.
— А встречаться с кем-то ещё — тоже казалось неправильным? Поэтому ты и не мог? — Я готовлюсь к концу. Он близко, я это чувствую.
— Нет. — Его уверенность меня поражает. — Может, тогда, да. Я пытался встречаться после… Было, как ты сказала: я выбирал женщин, которые могли бы меня ранить. Наверное, думал, что заслужил это. Потом пришла выпивка… Слишком много месяцев в дороге, слишком много неразрешённой боли. После первого тура я всё это отрезал. И свидания, и алкоголь… — Он стирает дождь со лба. — Но, Клем… я влюбился в тебя той ночью в Роли. Прямо там, возле автомата. — Он качает головой. — Это никогда не казалось неправильным.
От одного воспоминания у меня вспыхивают щёки, несмотря на дождь, хлещущий по лицу.
— Я тогда так смутился, — признаётся Том с кривой улыбкой. — Хотел пойти, надеть хоть чёртову рубашку, но боялся выйти и обнаружить, что ты уже легла спать. Так и стоял, полуголый идиот.
— А я подумала, что ты выглядишь как модель нижнего белья…
Его недоверчивый смех снимает напряжение во всём моём теле. Не верится, как сильно неправильно я его поняла. Я вспоминаю «Melograno» — слёзы в его глазах. Не потому, что он всё ещё любил Кару или Иден, или кого-то ещё, а из-за бессмысленной трагедии. О которой он не захотел говорить за ужином, когда я и так была настороже. Ужином, во время которого я обвинила его…
— О боже, Том, — говорю я в ужасе. — Я же тогда сказала, что ты любишь быть с разбитым сердцем… Как ты мог позволить мне это сказать?
— Ты не знала. Это была моя вина.
— Всё равно гадко с моей стороны.
— Не уверен, что ты совсем ошибалась. — Он на мгновение задумывается. — Пожалуй, я действительно позволил горю стать частью своей личности. Убеждал себя, что боюсь разрушить её память, если позволю себе двигаться дальше. А правда в том, что ещё больше я боялся, что это разрушит мою музыку. — Он произносит это так, будто никогда раньше не говорил вслух. — Был период, когда я был убеждён, что не смогу ничего писать, если не буду несчастен.
Я вспыхиваю от злости.
— Это Джен внушила тебе такую мысль. Она ошибалась, Том. — Джен, которая наживалась на его боли, пока он ещё не оправился от неё. — Твоё творчество гораздо больше, чем просто страдание.
— Теперь всё перемешалось. Всё потеряло смысл, когда я встретил тебя.
Было бы проще, если бы я послушала его и зашла внутрь раньше. Мы могли бы быть в тепле, сухие, ближе друг к другу, чем сейчас, стоя лицом к лицу под дождём. Но я не собираюсь ждать ни минуты больше. Я встаю на цыпочки и заправляю влажные кудри с его лба, и он выдыхает так, будто из него ушло всё напряжение. Этот звук разбрасывает по моим нервам искры.
Для человека, который не раз говорил мне «помедленнее», сегодня Том целует меня с жадностью. Его губы находят мои сквозь завесу дождя, и его выдох такой живой, такой обнажённый, что я едва не задыхаюсь от чувства. Он целует меня так, будто не дышал ни дня с тех пор, как мы расстались. Я вижу весь этот вечер теперь ясно, как никогда: как он терпел, сидя в мучительном ожидании, чтобы рассказать всё. Чтобы наконец дойти до этой минуты.
Слёзы жгут глаза, пока мы целуемся. Хотелось бы сказать, что я благодарна
