шарашит раскаленной молнией по позвоночнику, растекаясь огненной лавой по венам и оседая вниз живота крутым кипятком. Но отпустить себя с поводка не мог.
Притормаживал, когда накрывало почти с головой и до одури. Рычал! Остывал на градус. А затем снова в бой с тенью.
Валял Аню по кровати бесконечно. То переходил на нежный, полный отчаянной мольбы, неспешный темп. То снова драл ее как не в себя, заставляя ее орать от очередного сладкого финиша на моем члене. Она сорвала голос. Шептала что-то бессвязно, в полубреду, утверждая, что больше не может.
А я снова и снова набрасывался на нее и трахал, как в последний раз. Только чтобы он не стал последним.
Запоминай, девочка.
Запоминай меня!
Скривился от собственного бессилия, а затем перевернул Аню на живот, заставляя поджать под себя колени. Утрамбовал ее лицо в подушку. А там уж снова вписался в ее разбухшую от моей алчной похоти глубину. И наконец-то вжал метафизическую педаль газа в пол, позволяя себе рухнуть в пропасть, что звалась счастьем.
В последний раз…
Аня, затраханная до невменоза, уснула спустя всего секунду. Я же, в темноте спальне, озаряемой лишь столицей, страдающей хронической бессонницей, лежал и как одержимый пялился на нее. На ее до боли прекрасное лицо. На пухлые, чуть приоткрытые губы, которые я все-таки не удержался и легонько поцеловал.
А затем, тяжело сглотнул, бьющееся где-то в горле сердце и тихо прошептал, хоть и знал, что она меня не услышит:
— Я люблю тебя, малышка... Но мне придется сделать тебе больно. Прости.
Завернул Аню в свои объятия, крепко так, что она даже во сне тихо пискнула и завозилась. А я улыбнулся, целуя ее в макушку и укладывая себе на грудь, да так и пролежал до самого утра, не в силах заснуть. Лишь плавал в какой-то прогорклой дреме и пытался надышаться этой близостью. Воздухом, что пахнет моей женой и сексом. Ощущением до одури пиздатым, кода можно до бесконечности прикасаться к ней, пропускать через пальцы шелк ее волос и дуреть оттого, что она моя.
Пока что…
Рассвет забрезжил преступно быстро, но перед смертью, как говорится, не надышишься. С огромной неохотой оторвал руки от девушки и соскоблил себя с кровати, в последний раз мысленно фотографируя на память разморенное сном тело Ани. Поцеловал ее в упругую ягодицу, что сбежала из-под одеяла.
И пустил себя под откос.
Встал. Потопал в душ. Каждый шаг — как по горящим углям. Под обжигающе горячими струями стоял долго, собираясь с силами, чтобы до конца довести то, что должен. Но они никак не находились.
Эта девушка сделала меня слабым, влюбленным в нее до безобразия каблуком. Я так хотел кинуть к ее ногам весь мир, а не вот это вот все, когда между нами пропасть, а мосты я уже мысленно сжег. Выматерился трехэтажно и все-таки саданул с кулака по влажному кафелю, тут же разбивая костяшки до крови.
Но эта боль меня лишь отрезвила. И потушила до состояния ко всему безразличного айсберга.
Побрился. высушился. Побрел на кухню.
Скидал из холодильника на стол нужные продукты и принялся кашеварить завтрак.
Внутренне мандражировал, а внешне даже для самого себя был убийственно безмятежным. Хотя сердце уже скулило побитой собакой и требовало от меня каких-то практических действий, а не того, что я сам для нас решил. Но руки не дрожали. Дыхание тоже было в норме. И давление не давило на мозги, заставляя совершать необдуманные поступки и катастрофические ошибки.
Годы тренировок и вот итог. До пропасти всего лишь шаг а я спокойный, как удав.
Больно? Да похуй! Я потерплю.
Ради нее.
Ради нас.
— А неплохой стартап мог бы получиться, — услышал я голос Ани за своей спиной, когда уже на двух тарелках лежали готовые авокадо-тосты с яйцом пашот и красной рыбой.
— Думаешь? — улыбнулся я криво, с полуслова понимая, что имеет в виду жена.
И был прав.
— Будильник с запахом хрустящего хлеба и свежесваренного кофе — что может быть лучше, Паш?
— Если в придачу к такому девайсу нет меня, — повернулся я к ней и развел руками, давая словить приход от вида моего полуобнаженного тела, — то это форменное издевательство, Анюта.
Подмигнул ей. И завис, любуясь тем, как она облизывает меня осоловелым взглядом. Ее глаза оставили ожоги на кубиках моего пресса, а затем зависли чуть ниже.
Пиздец, как горячо!
Я тут же и на максимальной скорости визуализировал себе мертвых щенков и монашек в трусах, только бы не реагировать на этот влажный, абсолютный бесстыдный призыв к действию.
Да, теперь Аня умела одним лишь взглядом поднимать член покруче любого минета.
Ведьма!
Нахмурилась и поджала губы, когда я, вместо ожидаемого утреннего задорного траха на столе и со всеми вытекающими бесстыдными последствиями, лишь поставил перед ней тарелку с тостом и чашку капучино. А затем уселся напротив за барную стойку и принялся технично поглощать свою порцию еды.
Какое-то время ели молча. Я беззастенчиво кайфовал, следя за тем, как ест Аня — со вкусом, умкая, закатывая глаза и облизывая пальчики. Целое шоу, от которого простой смертный может феерично кончить.
Если бы я не задыхался от отчаяния, то это случилось бы и со мной.
Пиздец…
Отвернулся, ощущая, как рвутся во мне последние уцелевшие нервы. Фоном гудел новостной канал и уже давно проснувшийся город за окном. Я допил свой кофе и решил, что пора.
— У меня шестичасовой самолет в Питер, — я встал из-за стола и, словно бы мы обсуждали погоду, а не наше будущее, отправился варить себе еще одну чашку кофе.
— М-м…
— Полетишь со мной или все-таки останешься?
Бам! Бам! Бам!
Ебаный в рот — у меня сейчас случится инфаркт! А-а-а!
— Останусь.
Одно слово. А все равно, что разрывная пуля, что ударила мне в голову и разнесла ее к чертовой матери.
— Ок…
Тишина. Только телевизор все бормотал, озвучивая уже ненужные никому новостные сводки. Да за открытым окном послышался чей-то раскатистый хохот — как реквием по тому, что у нас было.
И что стало — абсолютное ничего.
— Ок... — эхом повторила Аня, а я, прихлебывая очередную порцию кофеина, повернулся к ней и уперся задницей в кухонный гарнитур, смотря на нее лениво и отрешенно.
Я знал, что будет дальше. Так предсказуемо. До тошноты.
Сука.
— У меня встреча у нотариуса в одиннадцать, — она указала на часы.
— Угу.
— Надо еще домой заскочить.
— Ладно, — сухой кивок.
И снова тишина. На этот раз чересчур напряженная. Такая, когда отчетливо пахнет
