давно понял, что мое сердце нанизано на большой рыболовецкий крюк с ее именем, но озвучить это вслух не могу, потому что не знаю, какой будет реакция.
— Это нужно есть руками, — немного посмеиваюсь над ее попытками как-то намотать на вилку тянущиеся с пирога нитки сыра.
— Будут грязные, — немного смущается она. А я почему-то вспоминаю, как ест Морозов — вечно раздражая меня своими, блядь, манерами — обязательно с салфеткой на коленях, обязательно комментируя, что приборы лежат как-то не так.
— Будут грязные — вытрешь, — отодвигаю от не приборы и чтобы окончательно перестала стесняться, беру кусок, откусывая так, что сыр тянется по губам, и его приходится собирать языком. — Видишь, конец света не случился.
Она смущено улыбается — и берет ломтик двумя руками, отправляя его в рот с жадностью, смешно открывая рот, потому что горячее. Я подпираю щеку кулаком и просто смотрю, наслаждаясь всеми ее эмоциями, даже самыми микроскопическими, потому что вижу их впервые.
— Что? — Сола облизывает губы и тянется руками за куском мяса.
— Нравится твой аппетит. — «Думаю, что ты самая охуенная женщина в этом мире».
— Я чувствую себя свинтусом, — смеется, смущается, а потом протягивает мне кусочек мяса, который я беру зубами, нарочно немного прикусывая ее пальцы.
Она прищуривается.
Несмело подается вперед — это едва заметное движение, как будто ее вообще качнуло от сквозняка, но я хорошо его вижу. И когда моя девочка, вдруг смутившись, пытается сделать вид, что ничего не было — перехватываю ее руку на столе, тяну на себя и мягко целую. Без напора — просто трогаю губами ее губы, задерживаюсь на секунду и, чтобы разрядить обстановку, шучу:
— В следующий раз поедем есть суши — хочу слизывать с тебя вкус сырой рыбы.
— Господи, ну тебя! — она на мгновение замирает, а потом смеется, краснея до кончиков ушей. — Мне же теперь кусок в горло не полезет!
— Пока не съешь вон тот кусок мяса, никаких разговоров, — делаю серьезное лицо.
— Ты тиран, Манасыпов.
— Я заботливый тиран. Жуй.
Мне нравится быть с ней в этом месте, есть эту простую грубую еду — вино, мясо, свежий хлеб из тандыры. Надежда такие места никогда не любила, и женщины в моей буйной молодости — тоже. Их впирали крутые рестораны, устрицы — фу, блядь, как это вообще можно есть? — что-то, что подается в наперстке, а стоит как половина почки на рынке органов. В таких местах, как это, всегда кайфовал только я. И теперь — я вместе с ней.
Мне нравится наблюдать, как к моей девочке возвращаются силы — как розовеют ее щеки, расслабляется напряженная складка между бровей.
Начинаем болтать. Не о Серёге и Надежде, их имена — табу за этим столом. Говорим о том, что было «до» того, как мы стали не свободными — не сговариваясь, чувствуя границу, которую не хотим задевать. Просто хотим знать, какими мы были до браков и обязательств.
— И так, Манасыпов, — Сола смотрит на меня блестящими от вина глазами, слегка поплывшая и расслабленная, крутит ножку бокала, — тогда… у меня в студии. «Вечер в хату» — что это вообще было?
— Богатый жизненный опыт, — я отламываю кусок шоти, макая его в соус и жую просто вот так, наслаждаясь вкусом и ароматом хлеба. — Я же кущевский. Там если ты не бьешь первым — бьют тебя. Отец постоянно творил какую-то хуету, мать тянула меня практически одна. Пришлось быстро стать взрослым и научиться давать сдачи.
— А кем ты хотел быть до того, как начал всех… ну, строить?
— Эй, вообще-то я не даю этому миру загнуться от голода! — Смеюсь. — А если серьезно, то где-то еще до универа хотел стать архитектором. Всегда любил строить — из кубиков, из песка. Хотя из говна и палок строить получалось лучше всего.
— Серьезно?! — Ее брови взлетают вверх.
— Угу. Поэтому всегда хотел свой дом — чтобы было где развернуться, если вдруг захочется приложить к чему-то руки.
— А почему не стал? — Сола делает глоток вина и мне приходится на секунду замолчать, разглядывая как она облизывает губы и как жмурится, наслаждаясь вкусом. Я не поэт — ни в каком месте, от меня за такое сравнение может даже нехило прилететь, но в эту минуту хочется сказать какую-то полную ванильную херню. О том, какая она красивая.
— Что? — почувствовал мой взгляд, Сола начинает суетиться и поправлять волосы.
— Хочу тебя на плечо — и в берлогу. И табличку повестить, что моя. — Знаю, что ничего такого говорить не нужно, но вырывается само. Поэтому быстро, пока она не начала надумывать, переключаю разговор обратно. Что она там спрашивала? — Архитекторы в те времена сосали лапу, а пацаны, которые умели договариваться и держать удар, ездили на «мерседесах». Я не тот человек, который ставит на голодную мечту.
Я замолкаю, глядя на огонь.
— Знаешь, я помню свои первые большие бабки. Реально большие. Не те, что на карманные расходы, а серьезный куш. Схема была мутная, но я за неделю заработал столько, сколько мать за год не видела.
— И что ты купил? — Янтарные глаза блестят от живого интереса. — «Мерседес»?
— Не-а. Купил матери стиральную машинку, автомат. Такую, знаешь, немецкую, навороченную, самую дорогую какую можно было купить. Кнопку нажимаешь — а она еще и пиздит что-то. Мать расплакалась. Сидела перед этой машинкой, смотрела, как белье крутится и плакала. Примерно тогда же понял, что деньги — это не понты, а возможность защищать своих. Возможность сделать так, чтобы мать не плакала, а любимая женщина ничего не боялась и не считала копейки.
— Это самые красивые слова, которые может сказать мужчина, — говорит она, разглядывая мое лицо так, словно видит впервые.
— Я не рыцарь на белом коне, — не люблю, когда люди думают обо мне слишком хорошо, потому что потом они разочаровываются, но обвиняют в этом почему-то меня, а не свои завышенные ожидание. К Соле это не имеет отношения — сейчас во мне скорее говорит привычка.
— Ты тот парень, который в фильмах и мультиках про рыцарей, делает самую грязную работу.
— Типа того.
— Вообще-то, принцесса всегда достается тоже ему.
Я откидываюсь назад, позволяю себе полностью расслаблено развести ноги, закуриваю, потому сейчас — хочется для полного кайфа, а не чтобы успокоить нервы. Сола следит за моими движениями как завороженная, и мне нравится, что теперь румянец на ее щеках совсем другой.
— Я знаю… принцесса. — Разглядываю ее губы выразительно, как будто уже целую. — Иди ко мне.
— Куда?
— Сюда. — Хлопаю себя по колену.
— Руслан, здесь люди…
— Здесь никого
