что у него экзема.
Во время таких посещений Озрик ближе познакомился с родителями Фейрим. Радия была более светской версией дочери: умной, ироничной, обаятельной и находчивой. Она прибыла в Десять Королевств из марокканского региона Риф, будучи еще подростком, и спустя несколько лет приобрела Знак и легкий шотландский акцент в Ордене Инженеров. Озрик выяснил, что статус нуворишей семья Фейрим получила благодаря Радии: она заработала состояние, придумав особенную деталь трубопровода.
– Компрессионный фитинг, – уточнила Радия, когда Озрик назвал эту деталь трубкой. – Аурианна, а мы точно знаем, что он не получил повреждение мозга из-за этого синдрома?
Фейрим лишь поджала губы.
Как бы там ни было, компрессионные фитинги стали частью системы ирригации, которой пользовались все фермеры Десяти Королевств, а значит, благодаря этой самой трубке семья разбогатела.
– Бедняжка, – посочувствовала Озрику Радия, стоя в ногах его кровати. – И как же быть с его экземой? Неужели в Лебедином камне не придумали ничего лучше мази и перчаток?
– Лечение требует времени, – объяснила Фейрим. – Если не рассматривать как вариант пересадку ему новой пары рук, нам остается только ждать.
– В этом и проблема с человеческими созданиями, – сказала Радия. – Не хватает запасных частей. Я заметила, что он еще и немного прихрамывает, когда ходит. Ты уже занимаешься этим вопросом?
И чем же они занимались? Составляли список его неисправностей и уточняли, почему Фейрим их не устранила?
– Это следствие обострения его заболевания, – сказала Фейрим. – Ему станет лучше.
– А с его шрамами можно что-то сделать? – недовольно указывая пальцем на лицо Озрика, спросила Радия. – Он мог бы быть таким красивым, если бы у него на лице не было целой географической карты.
– Мама, будь добра, прекрати проводить диагностику моего гостя, – попросила Фейрим, выводя мать из комнаты.
Отец Фейрим был профессором ботаники. Он был общительным, начитанным человеком и обладателем огромной оранжереи, которая занимала большую часть сада за домом. Когда он выяснил, что Озрик обладает некоторым, хоть и умеренным, интеллектом и слишком слаб, чтобы сбежать, то решил, что тот станет отличной компанией за чаем, и проводил у его кровати долгие часы, рассуждая о цианобактериальных матах[102].
Из этих разговоров Озрик узнал, что он был одним из многих случайных друзей, с которыми родители Фейрим время от времени знакомились, и никто и не думал, что Озрик станет последним. Все эти друзья неизбежно совершали катастрофические ошибки: слишком громко дышали, слишком часто моргали и в принципе существовали. Фейрим вычеркивала их из своей жизни так же быстро, как в нее впускала.
– Но вы отличаетесь от остальных приятелей Аурианны, – заметил Росберт. – Вы носите меньше твида.
– Неужели?
– Сахар?
– Четыре кусочка.
– Сумасшедший. – Росберт положил ему сахар. – Я знаю, что вы не станете шутить с ее чувствами, если она настроена серьезно, – вам не чужда порядочность.
Озрик хотел заверить отца Фейрим, что между ним и его дочерью нет чувств, с которыми можно было бы шутить, но лишь поперхнулся чаем, а все из-за той самой порядочности.
– Не скромничайте, – сказал Росберт. – Она рассказывала про вас. Вы не дали взять ее в заложники. Вы жертвуете средства на исследование детских заболеваний. И спасаете собак.
Все эти факты были правдивыми и в то же время неточными.
Пообщавшись с ее родителями, Озрик понял, откуда у Фейрим такой острый ум, но ее резкая прямота оказалась ее собственным изобретением. Ее родители были людьми мягкими. В их гостеприимстве и заботе о нем чувствовались непривычные Озрику доброта и искренность. В этой семье было не принято доставать ножи по поводу и без, а значит, их картина мира не подразумевала ни заговоров, ни ударов в спину, ни необходимости оглядываться через плечо.
На второй день, едва почувствовав себя лучше, Озрик обиделся на Фейрим за сравнение с личинкой, начал вставать с кровати и передвигаться по комнате. Его первая попытка оказалась примечательной. Он заявил Фейрим, что готов ее покинуть, подошел к двери, распахнул ее и вошел в туалет.
– Это туалет, – могла бы и не предупреждать Фейрим.
Мир на одно мгновение закружился, Озрик чуть не разбил голову о плитку, поэтому он лег обратно в кровать и решил попробовать еще раз позже.
Знакомство с домом Фейрим оказалось приключением. Каждая его деталь говорила о том, что к его созданию и обстановке приложил руку Инженер. Радия оборудовала дом самыми роскошными изобретениями своего Ордена и дополнила их воспоминаниями о своей родине. Украшенные искусной резьбой двери распахивались сами, едва Озрик к ним приближался. Великолепный лифт, чудо инженерной мысли, сияющий медными рычагами и яркими кнопками, декорированный морскими элементами и звездами, бесшумно перемещал его с этажа на этаж. Круглые лампы с выгравированными на них узорами прятались внутри потолка, когда в них не было необходимости, и опускались, когда требовалось включить свет. Коридоры для слуг были замаскированы зеркалами и картинами. Вдоль стен тянулись подсвеченные витрины с антикварными вещицами. У Радии имелась шикарная коллекция часов, прекрасно отполированных, и от некоторых Озрику с трудом удалось отвести взгляд, но и система сигнализации в доме впечатляла, поэтому Озрик решил, что пусть лучше коллекция ловит его взгляды, чем хозяева поймают его за руку.
Фейрим могла бы выбрать комфортную жизнь в этом доме. Обычно она руководствовалась логикой, но в данном случае ее выбор в рамки логики не вписывался: что ее заставляло так тяжело трудиться, от многого отказываться и жить на чердаке с пауками в Лебедином камне? Чистый альтруизм? Здесь даже туалеты были сконструированы так, чтобы не приходилось омывать самому соответствующие части тела. Французские штучки. В Лебедином камне такого не могло быть. Вот к чему приводит альтруизм: к паукам в заднице.
Ночью Фейрим спала на диване, завернувшись в запасное одеяло, одетая в огромную фланелевую пижаму, которая выглядела так, будто она позаимствовала ее у отца. Озрику нравилось, что он оправился от нарушения сознания, вызванного потерей крови, и перестал считать ее сногсшибательной.
Однако.
Однако.
Однажды ночью – все еще недостаточно оправившись, как он позже сказал себе – был один момент – он считал, что причиной всему стали лекарства – один момент – когда он еще не пришел в себя – когда он поддался постыдной, непростительной слабости.
Было четыре утра. Он проснулся с сильной эрекцией. Ему снилась какая-то женщина, возможно Фейрим, но он предпочитал говорить себе, что он этого не помнил.
В обычных обстоятельствах он бы занялся мастурбацией и снова лег спать, но он был в комнате Фейрим, и она спала рядом с ним.
В свою защиту он мог сказать лишь то, что не трогал себя.
По
