прошел обряд молчания, — сопровождает эту чухню какими-то околоритуальными жестами. — Семь дней! Ни единого слова!
Я, сука, киваю. Медленно, степенно, с достоинством монаха, хотя внутри теряюсь, то ли «орать» от этой сцены, то ли проваливаться в панику.
— Что-то он слишком напряженный для просветленного, — замечает бабуля Шмидт самым, блядь, ехидным тоном.
— Он… — подхватывает Шатохин, щелкая пальцами в поисках спасительной лжи, — чувствительный! Грузит на себя энергии других людей!
Ясмин замирает. Еще сильнее хмурится.
Ну все… Я, мать вашу, готовлюсь к тому, что нас сейчас спустят, на хер, с лестницы.
Но… Бабуля делает шаг в сторону и распахивает дверь шире.
— Ладно, заходите, — качает головой. — Посмотрим, что с вами делать.
И мы заходим.
Я с трудом держу лицо. Тоха же, как обычно, играет свою роль с переизбытком пафоса — чинно склоняет голову и двигается так плавно, будто парит над землей.
Ясмин впереди, мы следуем за ней.
Мельком оглядываю обстановку комнаты, в которую нас заводит Ясмин. В целом все не так жутко, как я себе представлял. Да, свечи — всех размеров и оттенков, от обычных восковых до тех, что смахивают на жертвенные. Да, черепа — два на полке, один на столе, покрытый слоем благовоний, как торт глазурью. Да, хрустальный шар — с трещиной, так что, вполне вероятно, им старуха просто играет в футбол. Развешенными под потолком пучками гербария меня уж точно не впечатлить — такое видел в кладовках настоящих средневековых ведьм. Раскиданные по столу карты изображают, конечно, куда более шизоидные картинки, чем я вижу в своих снах с температурой сорок, но в принципе сатанинской жути не нагоняют.
Ни тебе змеиных хвостов. Ни лягушачьих лапок. Ни глаз в формалине. Банок с эмбрионами тоже не обнаружено.
Запах не то чтобы приятный, но терпимый.
Тоха лихо плюхается на стул у ритуального стола. Напротив Ясмин. Мне не остается ничего другого, как занять место рядом с ней.
— Мы же не сразу к вам пришли, — заряжает этот клоун, пока старуха тасует карты. — Мы преодолели уже достаточно большой путь очищения. Омовения в священных водах. Окуривание травами. Причащение грибами для расширения сознания. Внеастральный выход за пределы своего тела.
Я, блядь, давлюсь… И разражаюсь чахоточным кашлем.
— Не переигрывай, — хриплю, пока Тоха долбит меня своим костылем по хребту.
И засаживаю носком супер-туфли ему в голень, заставляю взвыть.
— Ебаный Экибастуз… — вот на что похож этот вой. Урод, конечно, сразу же исправляется. Сложив перед собой рученьки, закатывает глазоньки под потолок и начинает читать: — О Великая Вселенная, прими нас в свое лоно! Озари нас светом истины и направь на путь прозрения!
Я, блядь, тупо тихо офигеваю.
Ясмин слушает, чуть нахмурившись, но не перебивая. На ее лице что-то среднее между недоверием и интересом.
— Мы отреклись от суетного мира! Принесли свои бренные тела в жертву духам стихий и напитались видениями, ниспосланными нам через плоды земли, — продолжает Шатохин с выражением, которого от него так и не добилась учительница по литературе. — Мы постигли смерть эго! Узрели великий круг жизни! — льет и льет. И вдруг, прерывая сам себя, смотрит на старуху и выпаливает: — Мы слышали, у вас есть девица на выданье?
Я, сука, замираю.
Жду, что старуха взорвется или сожжет нас прям в этой чертовой комнате.
Но она реагирует на удивление спокойно.
— Вы столько постигли, — проговаривает с той же издевкой. — Чего же вам недостает? Чем я могу помочь двум таким… мм-м… великим и чистым душам?
Тоха с максимально серьезным лицом прикладывает ладонь к сердцу.
— Нам недостает лишь одного, Всевидящая. Последнего ключа. Позволь нам встретиться с твоей внучкой. Взглянуть ей в глаза. Познать тайну ее духа. Ощутить вибрации ее энергии. Впитать мудрость ее сущности.
Ясмин откладывает колоду. Постукивая длинными ногтями по бархату скатерти, пытает нас взглядом.
И вдруг кричит:
— Амелия! Иди сюда!
Я моргаю. И задыхаюсь раньше, чем в комнату входит Шмидт.
Моя Фиалка.
Блядь…
Моя Богиня.
Едва ее взгляд проходится по нам, мир прекращает свое существование.
Она, конечно же, в три секунды нас вычисляет.
Мое сердце так вибрирует, что нет шансов, чтобы Лия этого не услышала.
Она борется с улыбкой, но в глубине ее восхитительных глаз все же пробегает тень веселья.
Естественно. Если бы я видел нас со стороны, я бы тоже ржал.
Сглатываю, думая о том, какая моя Богиня красивая. Даже в этой рваной майке и тех самых вязанных шортах… Мать вашу, да она шикарна!
— К нам тут забрели путники, которые желают пройти у тебя обряд просвещения, — передает Ясмин коротко.
Лия поджимает губы.
Я неосознанно облизываюсь, ненароком зажевывая часть своих ебаных усов.
— Хм… — выдает она задумчиво. — Какие люди…
Глаза ее мерцают.
Я уже знаю — нас сейчас уничтожат. Но мне абсолютно, блядь, похрен. А что до Тохи, то сам виноват.
Тем более что пока я кашляю в кулак, этот блаженный подрывается на ноги и, наваливая поклоны, практически требует:
— Благослови нас, Дева!
Шмидт щурится, будто ее защекотали. И резко прикрывает ладошкой рот.
Справившись с пробирающим нутро смехом, она вздыхает и, цокая язычком, многозначительно тянет:
— Ну, раз уж вы забрели ко мне на сеанс… Глупцы… То я приказываю вам пройти самопознание через танец.
Я медленно перевожу дыхание.
Идиот Тоха оживляется:
— Что за танец, Великая?
— Танец — это мощнейшая духовная практика. Он соединяет душу с телом и раскупоривает все закрытые чакры, — чешет Шмидт, отлично вливаясь в программу раскинутого Тохой цирка.
— Мы согласны! — заверяет ее он.
Лия подходит к древнему патефону, в граммофон которого только единорогов звать. Пару секунд копается и нажимает кнопку.
А так как это инструмент ее бабки… Сами понимаете, ждет нас не постижение космоса.
Boney M «Rasputin»… Ебаный стыд.
На пару со старухой Шмидт хлопает в ладоши, призывая нас начинать.
— Хей, хей, хей, — подзадоривает, как водится, активно.
Где-то в глубине души я принимаю тот факт, что это самая унизительная хрень, которая со мной случалась. И я, мать его, танцую. Учитывая образ, нет ничего удивительного, что вскоре Лия с бабкой уже не могут сдержать смеха. Хохочут обе, заливаясь слезами и хватаясь за животы. А когда мы с чертовым лосем выходим на второй круг пляски, Фиалка еще и телефон достает.
— Варя делилась, что вы любите все под запись, — выписывает ехидна. — Ну же, адепты, не тормозите! Смелее! Активнее!
Мы подскакиваем. Делаем различные акробатические трюки. Тоха в прямом смысле мотню рвет. У меня слетают платок и очки. Хорошо, хоть борода Гэндальфа остается. Маячит, пока я летаю,
