О последствиях я подумаю позже. Самое главное, что я добрался.
Мои пальцы липкие от пота вокруг пули, которую я сжимал в кулаке всю поездку. Наверное, это странно, что я сохранил пулю, которую вытащил из Юлиана, но в каком-то смысле это дарило мне душевное спокойствие. Она напоминала мне о том, что я спас его, и что он жив.
Пуля возвращает меня обратно в ту пещеру каждый раз, когда я к ней прикасаюсь. Холод, страх, грань смерти – но также и он. Мы. Мы были друг у друга на протяжении всего этого времени.
Она напоминает мне, что он принял пулю за меня, и самое меньшее, что я могу сделать, – это убедиться, что он идет на поправку.
Именно это я и говорил себе, – оправдание, за которое я цеплялся, когда поддался порыву и приехал в Чикаго.
Как и ожидалось, охрана в больнице железобетонная. Неудивительно, учитывая статус отца Юлиана. Я проскальзываю в раздевалку для персонала и натягиваю медицинский халат, маску и очки, чтобы замаскироваться. Благодаря своей внешности, телосложению и росту, мне легко удается сойти за сотрудника больницы, но важно еще походка и манера. Я высоко задираю голову и шагаю к палате Юлиана.
Несколько охранников, дежурящих перед дверью, наблюдают за мной, но я не теряю уверенности, проскальзывая в палату и закрывая за собой дверь.
Я выдыхаю, но вздох застревает где-то в горле, когда мой взгляд цепляется за Юлиана.
Палата тускло освещена, окутана стерильной тишиной, нарушаемой лишь мерным пульсом кардиомонитора, пока тени от жалюзи пересекают пол. Не знаю, чего я ожидал – может, что он будет в сознании, и уже отпускает всякие шуточки, замотанный в бинты. Кровь, провода, жизнь. Вместо этого он просто… неподвижен.
Это на него не похоже.
Вот почему я кричал на него, чтобы он проснулся, когда наступило утро, а он лежал неподвижно, с трудом дыша. Мое сердце разорвалось в груди, когда он так и не открыл глаза. Вот почему я взвалил его на плечо и пошел вниз по склону. Я думал оставить его в пещере, пока буду осматриваться, но его пульс был настолько слабым, что я не смог его оставить.
Рискованно, да, и мы оба могли погибнуть, если бы нападавшие все еще бродили где-то поблизости, но у меня не было другого выбора.
И видеть его таким сейчас лишь разрывает мне заново грудь.
В медицинских картах в изножье кровати указаны записи двухдневной давности. Он еще не просыпался, но в заметках сказано, что его жизненные показатели стабильны, и он должен прийти в сознание со дня на день.
Я снимаю маску, подходя к нему, и мое сердце бьется громче с каждым шагом.
Юлиан лежит неподвижно, поглощенный белыми простынями, его кожа почти сливается с ними – он бледнее, чем когда-либо.
Цвет сошел с его губ, а на одной щеке расцветает свежий синяк, наполовину скрытый хаосом темных волос, рассыпанных по подушке. Его ресницы длинные, пушистые, отбрасывают мягкие тени на острые скулы. Даже сейчас он выглядит… красивым. Не как девчонка. Не хрупким. Просто… смертельно поразительным, каким-то странным образом, от которого что-то скручивается глубоко в животе.
Мои колени подгибаются сами собой, и я опускаюсь рядом с ним. Кровать прогибается под моим весом, и каждый сантиметр моего тела оживает.
Я сижу так какое-то время, пытаясь понять, почему в горле стоит ком. Это должно было ощущаться как визит к однокласснику или другу, но в итоге вызывает более… сильные чувства.
Сбивает с толку.
Больше похоже на покаяние.
Его толстые, длинные пальцы безвольно лежат на кровати.
Я смотрю на них.
Одну секунду, десять, двадцать…
Смотрю так долго, что тишина начинает царапать мне ребра.
Затем протягиваю руку.
Не знаю, зачем я это делаю. Даже не осознаю этого, пока мои пальцы не касаются его – медленно, неуверенно – прежде чем смыкаются на его руке.
Она теплая.
Это первое, что меня удивляет. Тепло. Доказательство того, что его пальцы больше не холодные и он жив.
А второе – что я не хочу его отпускать.
Это понимание обрушивается на меня, как удар исподтишка. Дыхание сбивается, а по позвоночнику пробегает дрожь.
Я инстинктивно крепче сжимаю его руку, и что-то острое скручивается в животе, расширяясь в груди и проникая в кровь.
Что это, черт возьми, за чувство?
Я не должен его испытывать. Как будто вот-вот выпрыгну из собственной кожи от одного только ощущения его руки в своей.
Нет. Это неправильно.
Особенно с ним.
Тем не менее мое сердце бешено колотится, – слишком громко в этой тишине, – и ему абсолютно наплевать на мои логические мысли.
Я пытаюсь отдернуть руку, но она не слушается. И не знаю, то ли это потому, что я боюсь его отпустить, то ли потому, что что-то внутри меня уже решило, что я не смогу.
И не стану.
Так что я сижу на кровати, пока пищит монитор, трусливо держа его за руку, надеясь, что он не проснется, и до ужаса боясь, что может все-таки открыть глаза.
— Что, черт возьми, ты со мной сделал, Юлиан? — шепчу я, крепче сжимая его руку.
В этот момент я понимаю, что мои губы покалывает. Не абстрактно или от нервов, нет. Это реальное, физическое ощущение, от которого кожа покалывает и одновременно горит.
Поток воспоминаний проносится сквозь меня, сметая все на своем пути, несмотря на мою решимость похоронить их все.
Пещера.
Тишина.
Дрожащие вдохи.
Его губы на моих.
Я уже собирался заснуть, обняв его, чтобы согреться, как он и сказал. И даже испытал некий дискомфорт, когда сделал это, чувствуя его мышцы под своими и утопая в его запахе.
Теперь, держа его за руку, я понимаю, что это был не дискомфорт, а нечто большее.
Проклятие.
Голод.
Нужда.
Однако в пещере я попытался заглушить эти мысли, проваливаясь в сон, но проснулся в ту же секунду, как почувствовал прикосновение его губ к моим.
Я до сих пор все помню. Скольжение кожи по коже.
Сбитое дыхание.
Жар.
Нерешительность.
Поцелуй был настолько мягким, что я подумал, будто это сон, но удар в моей груди был настолько сильным, что я был уверен, что он почувствовал, как он отдается во мне и ударяет ему в спину. Я не открыл глаза. Не смог. Не знал, как реагировать, или, того хуже, какое выражение лица сделать.
Но теперь…
Теперь я смотрю на его губы.
На едва заметную припухлость его нижней губы и мягкость, несмотря на их бледность.
Мои собственные губы приоткрываются. В горле пересохло, и все же язык ощущается толстым и тяжелым, воздух застревает в легких.
Что я делаю?
Это не похоже на то желание, что я ранее испытывал, и оно пугает меня до чертиков.
Я натурал. И никогда не смотрел на парня и не чувствовал себя… так. На взводе, слегка нервным, парализованным страхом, желанием и безрассудством.
Не говоря уже о том, что я целовался и дурачился только с девушками, как и он, учитывая все наши разговоры о сексе и девственности, которые мне по какой-то причине не нравились. Мне не особенно нравилось слушать, как он рассказывает о своих секс-похождениях, что странно, потому что я постоянно слушаю, как об этом говорят Нико и остальные.
Его рука в моей явно не девичья, более толстая и мужская, с выступающими венами на тыльной стороне, и все же она кажется самой теплой и красивой рукой, которую я когда-либо держал.
Не уверен, то ли это потому, что наши руки примерно одного размера, то ли потому, что я ценю ощущение твердых мозолей, но мне определенно это нравится куда больше, чем чьи-либо еще.
А не должно.
Я думаю о Данике – ее мягком голосе и красивой улыбке. Но любой трепет эмоций, который я испытываю к ней, меркнет по сравнению с чертовым торнадо, ревущим во мне сейчас.
Это не логично и не безопасно.
Но это неоспоримо реально.
И я хочу кое-что проверить, чтобы узнать, был ли тот удар в груди, когда он поцеловал меня, случайностью.
Я наклоняюсь вперед, в равной степени напуганный и импульсивный, и касаюсь губами его губ.
