учитель. К тому же вскоре Устав со всеми правилами может вылететь в трубу, и это далеко не то событие, которого мы ждали.
– Кто придет на смену Патрику?
– Пока что это меньшая из забот.
– Что тут вообще творится?
Миссис Арго заперта в четырех стенах, и Питеру запрещено говорить о ее состоянии. Церковь Святого Евстафия заполонили листовки о Докторе, и никто не способен ему противостоять – город теперь без преподобного. Вывеска «У Барри» исчезла. Двери магазинов и кафе закрыты. Прошел год, и в делах Корка я знатно отстала. Патрик скрывал от меня все – хотел удержать подальше от города.
– Неправильный вопрос, мисс Вёрстайл, – по-учительски отзывается он.
– Как долго это происходит?
Он прищелкивает языком.
– И снова неверно, Флоренс. Мне казалось, я научил тебя задавать правильные вопросы.
– У меня нет времени на ребусы. Я приехала, чтобы попрощаться с Патриком и… своими воспоминаниями.
Прикли устремляет взгляд вдаль, в нем в одночасье что-то вспыхивает и сразу затухает. Это разочарование. Во мне? Он посвятил этому городу всего себя, продолжает вести борьбу, которая чуть не свела меня с ума, постоянно варится в этом котле, но не в силах его покинуть, а я сваливаюсь на него как снег на голову и говорю, что вскоре покину Корк, что меня это все не интересует. Я бы тоже злилась. Однако Прикли неправ: судьба Корка волнует меня – порой даже больше, чем мне хотелось бы, это проклятие города.
– Кто это делает? – спрашиваю я, напрягшись: русская рулетка. Неправильный ответ – и я получу пулю в висок.
Уголки рта Прикли заметно поднимаются, рука взмывает в воздух, и указательный палец победно тычет на меня.
– А вот это правильный вопрос!
Он подходит ближе и опирается на ограждение террасы, многозначительно затихает, как любил делать в классе, ожидая правильного ответа. (Скрипучие парты, лучи, пробивающиеся сквозь свинцовые облака, доска, исписанная его крупным понятным почерком: «Сочинение по «Гамлету», не менее пяти страниц», оценки, обведенные в кружок.) Я ловлю себя на мысли, что не могу отвести от него взгляда – мужественный профиль, длинные ресницы, нос с горбинкой – мечтаю, чтобы он был моим отцом. Я хотела бы быть такой же, как Прикли – стойкой, мудрой, настоящей. Я хотела бы…
– Доктор. – Слово разрезает влажный воздух, точно нож плотно набитый мешок. По телу пробегает дрожь. Кто знает, что из него посыплется.
– А имя у доктора есть?
– Йенс. Йенс Гарднер.
– Йенс? Все чудесатее и чудесатее.
– Не то слово. А знаешь его значение?
Я качаю головой.
– И чему вас только учат в этих ваших гарвардах? – по-стариковски бурчит он.
Я картинно строю недовольную гримасу.
– Бог добр. – В его голосе слышится злорадное удовлетворение, будто он разгадал многовековую тайну.
– Да ну?
– Ну да.
– Это настоящее имя?
– Не знаю.
– Сколько ему?
– Чуть старше меня.
– Женат?
– Да.
– Дети?
– Нет, – отрезает он и менее уверенно добавляет: – Насколько мне известно.
– Он американец?
– Норвежец.
– Почему переехал?
Прикли пожимает плечами, облизывая сухие губы.
– Я научил тебя задавать правильные вопросы, а вот себя – получать правильные ответы пока не могу.
– Так он что, новый Реднер?
Реднер теперь не просто юноша, совершивший массовое убийство в старшей школе Корка. Реднер – синоним трудности, опасности, неминуемой беды, слово, пополнившее словарь диалектизмов Корка.
Прикли поворачивается спиной к дому, опираясь ладонями на перила. Внимательный и обеспокоенный взгляд бегает по деревьям вдали.
– Реднер, – вторит он эхом, – Реднер был взбалмошным юнцом с манией величия и непомерным эго. Доктор – нечто иное.
– Что он делает?
– Приносит пользу.
Мое лицо немеет, а потом брови в недоумении сдвигаются к переносице. Я ждала чего угодно: ритуальных убийств, расчленения младенцев, продажи человеческих органов, но…
– Что?
– Он же доктор, принимает пациентов на дому – ведет практику. Бесплатно. У него есть деньги. Много денег. Он выкупил землю возле Корка и вкладывает немалые суммы в поддержание церкви Святого Евстафия в первозданном виде. После массовых сокращений на фабрике он пообещал, что те, кто останется, смогут работать на ферме, которую он планирует создать. Он хочет разводить скот, засеять плодородные земли и собирать урожай – не зависеть от внешнего мира.
– И это плохо, потому что…
– …ему что-то нужно.
– Почему вы так думаете?
– Всем в этом мире что-то нужно.
– Он хочет упразднить Устав?
– Этого я не знаю. – Прикли медленно раскачивается, не отрывая рук от перил, и дерево поскрипывает от его движений. Когда он останавливается и поднимает взгляд, меня словно пронзает чем-то острым. – Думаю, он хочет создать свой.
От этого заявления холодеют и немеют пальцы на руках и ногах. Я разминаю онемевшие руки в карманах – сжимаю-разжимаю-сжимаю-разжимаю – пытаюсь вернуть кровообращение в норму. Поджимаю и пальцы на ногах.
– Ну нет, – я невольно качаю головой, – нельзя так просто разбрасываться такими обвинениями. У вас есть причины так думать?
– Исключительно мое шестое чувство.
Я принимаю его за параноика, так он думает. И в какой-то степени он прав, но я не виню его. После отъезда из Корка я полгода не покупала ни одной вещи, которая не соответствовала палитре из шести цветов, всегда смотрела на часы и в ужасе спешила в общежитие, если стрелка клонилась к десяти вечера, вздрагивала, когда кто-то случайно касался меня на улице – ждала, что придет письмо с приглашением на религиозное собрание, где меня колотили бы, пока лицо не превратилось бы в кровавое месиво. Я знаю слишком много и помню все очень живо – он знает в тысячу раз больше. У меня нет причин ему не верить.
– Нил… – Я впервые называю его по имени, отчего он вздрагивает, лишая меня на некоторое время дара речи. – Мистер Прикли…
– Нет, лучше уж Нил, – безрадостно поправляет он.
– Где мисс Блейк?
– Уехала. – В этом слове, точнее, в том, как он его произносит, чувствуется болезненный надрыв.
– Куда?
– Сказала, что в Филадельфию, но мы не общались с тех пор, так что сейчас она может быть где угодно.
– Но почему? Вы же нравились друг другу.
Щеки вспыхивают, но я не отступлюсь, потому что он не просто мой учитель – он мой друг.
– Я не мог дать ей того, что она хотела.
– Чего же она хотела?
– Многого. Прежде всего любви. Но встреча с ней помогла понять, что я не способен впустить другую женщину ни в свой дом, ни в свое сердце. Я слишком давно живу один, хотя это обстоятельство не было решающим. Она хотела ребенка, но его я тоже не мог ей дать.
Мой рот остается открытым так долго, что в него успел бы
