столкнувшийся с ней на самом выходе, когда она почти визжала, чтобы все убрались с ее дороги. Все, что случилось там, в том забронированном для торжественного мероприятия месте, видели все приглашенные на праздник и даже обслуживающий персонал. Считать ли это все позором? Не знаю. Но осадок точно неприятный, особенно у несостоявшегося жениха, которого выставили остолопом при его отце и деловом партнере.
— Мне жаль, Тоник. Но…
Жаль? Сука! Как я сейчас некрасиво и очень опрометчиво солгал. Не жаль! Абсолютно и совершенно. Хотелось бы еще разочек выдать, что я ее предупреждал и призывал прекратить все это, не доводя до свадебного представления.
— Я сбежала от Егора, — глубоко вздыхает и прячет взгляд, смежив веки. — Нехорошая, мерзкая… Я жестокая! — с закрытыми глазами смотрит прямо на меня.
Нет!
— Он это переживет, Смирнова. Перестань и хватит самобичеванием заниматься. Этот мазохизм сейчас вообще никому не нужен. Бьешь себя за то, чего уже не изменить.
— Все из-за тебя! — обхватывает ладонями мои щеки, сжимает, вытягивая мне губы, затем впивается ногтями в кожу и, приблизившись своим лицом, вновь открытыми глазами режет, словно скальпелем вскрывает воспалившееся брюхо. — Это ты! Ты меня заставил! Какого черта приперся? М? Доволен? Хозяином себя возомнил? «Шоколадница» не давала покоя или то, что это мое детище? Знаешь… Ты хоть знаешь, — тычет острым пальцем в основание моей шеи, — сколько я вложила в этот магазин средств и нервов? Ты вдруг вернулся, давил на жалость — молодой вдовец, убитый горем. Я сочувствую тебе, но… А-а-а-а! Какого лешего ты приклеился ко мне? Чертова игра! Знаешь, что…
— Успокойся, — дергаюсь, пытаясь вылезти из ее захвата и избегая неприятных тычков ее живой указки. — Что с тобой?
— Это все нечестно! Ничего не получишь. Я не стану подписывать ни одной твоей писульки. В конце концов, это, блин, смешно. «Антония» проспорила место соучредителя. Ха-ха! «Как? Как?» — орет толпа. «Все очень просто» — отвечаю им. — «Такое вот пари!». Не будет этого!
— Это долг чести, Ния, — посмеиваясь, говорю.
— Ты что, в прошлое нырнул? — рычит, разглядывая исподлобья. — У нас какой век на дворе? Какая честь, Велихов? Пошел ты…
— Успокойся. Что с тобой? Я надежный партнер, Смирнова. К тому же я вложусь в твой бизнес. Я же не с пустыми руками, в конце концов, к тебе пришел.
— Чего? — не скрывая недовольства и сомнений, прищуривается, но все-таки прислушивается к тому, что я говорю.
— Я внесу определенную сумму в качестве учредительного капитала, так мы выплатим часть твоего кредита и подарим «Шоколаднице» часть финансовой свободы. У меня есть вопросы по налогообложению и расчетами с поставщиками. Это необходимо пересмотреть. Для начала такой фронт работ. Что скажешь?
— Скажу, что это очень странная щедрость с твоей стороны. Выглядит подозрительно и совершенно не вызывает доверия. Вот я еще раз спрашиваю… — останавливается, задерживает дыхание, сопит, и выдыхает открытым ртом.
— Ты задала уже вопрос? — перебиваю, выказывая нетерпение. — Или только собираешься?
— Какого черта, Велихов? — кричит мне в ухо.
Оглушила и, по-видимому, навсегда лишила слуха.
— Здесь об этом желаешь разговаривать, Антония? Среди мошкары, на сырой земле, в разодранном платье, с открытым тылом. Кстати, там тебе не дует? Не хотелось бы потом слушать упреки в непрекращающемся цистите, — поджимаю плечо к изувеченному ее ором уху. — Чокнутая! Дура!
— А ты привыкай. Поставь меня, — внезапно убирает руки, скрещивает их на груди и вместе с этим очень низко опускает голову. — Осведомленный грубиян. Какие умные слова он неожиданно знает. Мне…
Не слушаю ее трепню, но быстро озираюсь по сторонам, выглядывая какую-нибудь ерунду, которую мы могли здесь второпях оставить. Замечаю на земле, там, где я ее нашел, свой ремень и ее туфлю. За этим надо бы вернуться. Сначала посажу ее в машину, привяжу и закрою, а там… Там, наверное, посмотрим!
— Мне это неинтересно, Тузик. Доставлю тебя к месту встречи…
— Я домой хочу, — бурчит себе под нос.
— Домой? — небольшое изумление специально для нее изображаю. — Где твой дом, щенок? Куда Ваше мелкое Величество конкретно желает прибыть с комфортом? Может быть, к Егору? — и на всякий случай задаю уточняющий вопрос.
Тоня вскидывает голову. Пристально рассматривает, наклоняя голову то к правому, то к левому своему плечу, затем вдруг проводит пальцем по моим бровям, обрисовывая глазницы, опускается на щеку и останавливается лишь тогда, когда ее подушечка задевает верхнюю губу.
— Ты на дядю Гришу похож.
Сейчас я даже выражусь, как «дядя Гриша».
— Здрасьте, Ния, приехали.
— А что?
— Ничего. Но…
Какое верное и очень точное наблюдение! Все так говорят, особенно мама, когда я в чем-то с ней не соглашаюсь. Так прям и заявляет, что я точная копия отъявленного «негодяя», за которого тридцать лет назад она имела глупость выйти замуж. Потом, правда, вешается мне на шею и крепко-крепко обнимает, повторяя, что это шутка, а папа просто чем-то имел неосторожность ее достать, но она его за столько лет прощает…
— Красивый, — хихикает и ладошкой прикрывает рот. — Очень-очень.
По-моему, снова-здорово!
— Пытаешься меня подкупить, задобрить? — забираюсь на небольшую насыпь, еще раз подкидываю Нию, ловлю ее недовольное ворчание и ощущаю цепкость рук на своей шее. — Страшно, Тузик?
— Высоко, — щекой укладывается мне на плечо и ерзает, словно помятую рубашку собой наглаживает. — Петруччио?
— М?
— Отвези меня домой.
— Как скажешь!
Смирнова закрывает глаза, поднимает расслабленное лицо и утыкается носом в основание моей шеи.
— Шоколад! — шепчет, выдыхая теплый воздух, щекочущий мне кожу. — Лимон или апельсин? Что это? У тебя вкусный запах, Велихов.
А у нее собачий нюх и женская изворотливость!
— Итак? — стучу подошвой по асфальту, очищая налипшую грязь.
— Итак? — Тонька открывает глаза. — Что случилось? — отклонившись верхней половиной своего тела от моей груди, сканирует меня своими разноцветными глазами.
— Что тебе сейчас надо, Тузик? — отдышавшись и переведя свой дух, иду туда, куда изначально метил.
— В каком смысле?
— Ты изменила интонацию, откинула ругательства, стала слегка покладистой. Это свидетельствует о том, что…
— Я пить хочу.
Я так
