и знал! Сейчас будет вить веревки, потому что «сильно ранена».
— Достань брелок, пожалуйста, — останавливаюсь возле двери на месте пассажира, сидящего рядом с водителем. Старательно делаю вид, что не услышал пожелание, смотрю куда угодно, только не в ее лицо и, уж тем более, глаза, чтобы не попасться на крючок под названием:
— Петенька… — пищит и тут же квохчет. — Тебе не тяжело?
— Просто достань брелок, Антония.
Если она не заткнется, я ее брошу. И плевать на то, что это будет ощущаться болью для нее, а с моей стороны будет выглядеть жестоко.
— А где он? — Смирнова приподнимается, вытягиваясь телом, словно из глубокой спячки пробуждается и почти с ног до головы осматривает меня. — На тебе нет пиджака.
Логика и наблюдательность — все сто процентов. Помимо пиджака, на мне еще и ремня нет, и если Тонька не поторопится, то я могу лишиться брюк, схватив их где-то возле своих коленей.
— В правом кармане, — не смотрю на нее, зато разглядываю наш общий образ в тонированных стеклах забрызганного дорожной грязью недавно еще белоснежного автомобиля.
— О! — Тонька прыскает и раскачивается на моих руках.
— Тонь… — перевожу на нее взгляд. — Ты не могла бы просто успокоиться и…
— В кармане у Пети Велихова я найду ключик, которым…
Прищуриваюсь и с особой тщательностью и даже въедливостью, и нескрываемой страстью к мелочам, деталям, изучаю того, кого с некоторой легкостью держу на своих руках. Странное дело, должен вам сказать.
Мы с ней на одной поляне были? Вроде да! Ничего там не случилось? Да нет, все было, как обычно: пикирование и грубость. Она что-нибудь там в рот брала? К сожалению, нет, хотя у меня точно есть то, чем можно Тонечку заткнуть хотя бы на пятнадцать минут, а потом…
— Ты не кончишь, если я вдруг руку засуну в карман твоих брюк?
— Желаешь дальше ковылять на своих ногах?
— Я пошутила. Ну, пошутила же, — надувает губы, возится, умащивается, а затем перегибается и засовывает руку в мой карман.
— Ния-я-я, — шиплю, прикрыв глаза, — нашла?
— Конечно.
Антония раскачивает перед моим носом тяжелым брелком с ключами от машины, словно гипнотизируя.
А дальше все, как по писанному, согласно исторической составляющей. Усевшись в кресле, пристегнувшись и внимательно осмотревшись в обстановке незнакомого ей салона, Антония, всплеснув руками, внезапно вспоминает от том, что где-то — не помнит, где, конечно — потеряла обувь, потом вдруг озабочивается судьбой своей машины, ищет какой-нибудь — не важно чей — мобильный телефон для того, чтобы сообщить маме с папой, что с ней все хорошо и она «с Велиховым».
Раздраженно хлопаю дверью и отваливаю на хрен от этого автомобиля, как от корабля, доставившего бубонную чуму на континент, выкосившую пол-Европы в соответствующем исторической справке веке…
— Да? — отвечаю на звонок, который в аккурат принимаю, когда наклоняюсь за своим ремнем и поломанным каблуком Смирновой.
— Она с тобой? — отец, как всегда, спокоен и немного груб. — Петр!
— Да, — спокойно отвечаю.
— Где вы?
— Скоро будем, — прижав плечом трубку, продеваю ремень в поясные петлицы своих брюк, расправляю шлейф и щелкаю железной пряжкой, надеясь вслепую насадить отверстие на язычок.
— У вас все нормально?
— Замечательно, — докладываю грубо, но по обычной форме.
— Как она?
Когда отчаливал от автомобиля, по-моему, напевала какую-то херню, чем занята сейчас боюсь предположить, да и в конце концов:
«Мне-то что, за дело? Совершенно неинтересно и не надо!».
— Расстроена, но…
— Мы у Смирновых, Петр, у Сергея, естественно. Здесь все, кроме Мишки и Алексея со своим табуном.
Ланкевич, похоже, благополучно отбыл?
— Михаил Андреевич…
— Он пожаловался на плохое самочувствие и уехал. Мы с ним не мальчики, так что прояви уважение и откинь свои остроты на хер. Твою мать! Привези ее, пожалуйста, домой. Здесь Женя очень нервничает. А как Тосик? Она не пострадала?
Да, бля-я-я-я! Что ей-то сделается?
— Нет. Все хорошо. Есть, правда, небольшие проблемы со стопой. Похоже, подвернула.
— Подвернула? — шипит в трубку Гриша. — Это как? Не на ту педаль нажала? Или…
Я просто гнал ее, а она споткнулась, видимо, или через что-то перецепилась, нашла выступивший на поверхность древний корень, или просто неуклюжая согласно заводским настройкам, шлепнулась на землю, приложившись мягким местом о траву. Прекрасно помню, как Смирнова ахнула и запищала, вот тогда подошла моя очередь водить и салить. Я вылетел пулей из машины и побежал туда, где скрылась Ния.
Еще раз осматриваюсь, прищуриваюсь, останавливаюсь взором на тех березах, возле которых мы с ней боролись и между которыми я втиснул маленькое тело, чтобы насладиться поражением мерзавки, с которой удачно для себя поспорил на часть ее преуспевающего шоколадного бизнеса.
— Петь?
— М? — иду назад по направлению к дороге и стоящей там машине.
— Осторожно только, не гони.
Как пацану отвешивает предупреждения.
— Через час будем, — вскидываю руку и засекаю время. — Извини за машину, но она немного поменяла цвет.
— Похрен!
— Хорошо. Все? — опять та же насыпь, та же грязь, то же движение ногами.
— Мы вас ждем.
Вот и замечательно!
Скидываю звонок и прячу трубку в карман своих брюк, края которых я точно так же, как и автомобиль, сырой землей измазал.
На полпути к ожидающему транспорту все же останавливаюсь и разворачиваюсь, чтобы проверить машину Нии. Все-таки мы ее бросаем: одинокую, несчастную, да еще в темном злом лесу. Но… Все очень чисто, аккуратно, электроника потухла или хозяйка ее предусмотрительно выбила, а сама «карета» обездвижена и, по-видимому, намертво, по крайней мере, до прибытия по ее душу грозного эвакуатора.
— Готова? — забираюсь на водительское место.
— Да.
Антония снова поменяла «цвет»: насупив брови, она сосредоточенно рассматривает что-то мелкое, прилипшее с той стороны лобового стекла.
— Ты как, Тузик? — наклоняюсь, всматриваюсь и осторожно поддеваю согнутым пальцем покрасневший нос.
— Что мне сказать Егору, Велихов?
Она у меня сейчас об этом спрашивает?
— Я
