и недовольно подкатываю глаза. — Я же приехал.
— Почтил вниманием или сделал одолжение, не преминув притрусить, казалось бы, простое действие пылью из неуважения и цинизма? — отец терзает меня своей спиной, не считая нужным проявить встречную вежливость и хотя бы произнести задрипанный «привет».
Похож! Похож! Похож! Практически одно лицо и тот же неуживчивый характер.
Я бы точно так же поступил, если бы разговаривал с зажравшимся засранцем, похожим на этого невоспитанного батрака, каким сегодня я являюсь для своего родителя.
— Извини за опоздание, — громко выдыхаю и захожу внутрь помещения, в котором, по всей видимости, мне сейчас преподадут урок о том, как следует себя вести в приличном обществе, соблюдая простые правила и нормы, те наскучившие давным-давно прописные истины, на которые я имел неосторожность смачно наплевать, явившись на тридцать минут позже назначенного для отеческой экзекуции времени.
— … — его молчание означает, что мои слова не принимаются? Я типа зря старался? Ни хрена не догоняю, хотя отлично спал после свадебного забега двухдневной давности, словно розовый младенчик. А вот отец, по-моему, не спал те же самые два дня.
— Привет, — равняюсь с ним и как бы невзначай задеваю своим плечом отцовскую руку, согнутую в локте и выставленную острым углом для таких вот нежеланных посетителей.
— Ты, любезный, опоздал! — Гриша поворачивает голову и, стиснув крепко зубы, внимательно рассматривает мое стремительно краснеющее лицо, выжигая и на без того горячей коже какое-то нехорошее клеймо.
— Я извинился, — усиленно намереваюсь разрядить тяжелую, жутко угнетающую и не благоволящую к конструктивному диалогу обстановку.
— Считаешь, этого достаточно? — прищурив взгляд, шипит вопрос. — «Извини», «привет» или «выходной»? Какого черта, «папа»? М?
— Мне на колени, что ли, стать? — прыскаю и нахально ухмыляюсь.
— Обойдусь!
Спокойно, неторопливо, с оттенком явного пренебрежения, отец снова обращает все свое внимание на то, что происходит за окном.
Теперь в молчанку будем играть? Намерены потягивать через коктейльную соломинку слишком скоротечное время? Потом долго собираться с мыслями и заниматься эмоциональными манипуляциями или шантажом?
— Па? — решаюсь сделать первый шаг.
— Ты встречаешься с Тоней? — он все еще сосредоточенно рассматривает почти летний пейзаж, ровно, обманчиво спокойно дышит и медленно, по-волчьи поворачивает голову, словно блуждающий во тьме голодный хищник, выслеживающий недалекую и где-то слишком самонадеянную жалкую, не жирную и не питательную по мясу, но обреченную на зубную казнь добычу.
— Ты меня для этого сюда вызвал? — в точности копирую действия Велихова с подобием приставки «старший».
— У тебя с Антонией взрослые отношения?
Чего-чего?
— Не буду отвечать, — хмыкаю. — Это…
Не его, блядь, дело!
— Да или нет? — отец склоняет голову и обозревает уличную суету, набычившись и транслируя всему снующему туда-сюда крохотному миру, что он не в духе и что его лучше не раздражать, а отвечать прямо и открыто на те вопросы, которые он собирается тут задавать.
Все так и есть! Но я не этот мир, который жутко бесит папу, и таких намеков с родным по крови человеком в упор не замечаю.
— Я пойду! — намереваюсь развернуться, чтобы выйти из кабинета начальника, который, похоже, не с той ноги с утра пораньше в теплую субботу встал.
Отец, естественно, быстрее! Он старше, опытнее… Он мудрее, а его реакции по-прежнему на месте, да и сила с возрастом никуда не испарилась.
— Вы пара? Она с тобой? Это все серьезно или очередная х. ета, которую потом всем скопом придется разгребать?
— … — мычу и дергаюсь, пытаясь выдрать руку из его клешней.
— Это, блядь, было до усрачки смешно, когда вы были детьми и мило друг над другом подшучивали, пытаясь самоутвердиться и показать, какие вы охренительные остряки. Ты…
— Пусти меня! — шиплю, упираюсь и тянусь из его захвата. — Не буду…
— Егор — не просто мальчик с улицы, Петр. Он сын моего друга, это достойный человек. Он, твою мать, твой лучший друг. Что это…
— Я не собираюсь с тобой что-либо обсуждать.
— А придется! — Гриша, наконец-то, отпускает мою руку и снова устремляет взгляд на свободную от будничного бешеного трафика улицу. — Мне стыдно… — он хмыкает. — Никогда в жизни так паскудно себя не чувствовал, как на той сучьей свадьбе, которую вы превратили в не просто фарс, а откровенное издевательство.
— Как здоровье Михаила Андреевича? — зачем-то задаю вообще никаким боком не касающийся нашего разговора вопрос.
Отец не отвечает, зато громко, с нескрываемой надменностью, фыркает, а затем вдруг глубоко вздыхает.
— Я… — опускаю голову и погружаюсь в созерцание носков своих туфель.
— Он болен, Велихов! Уверен, что тяжело. Ланкевич многое скрывает, но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не понимать, как там все сейчас непросто. Су…
— Я не принуждал ее, я не подталкивал, я…
Всего лишь предложил Тузику пари! Был уверен, что она зацепится за это. У Смирновой заоблачная тяга к приключениям и гордыня, хоть ковшом сёрбай.
— Я ведь не об этом, Петя.
Тогда чего он хочет, что ему нужно, что мне следует ответить, чтобы папа в кои-то веки полностью удовлетворился, чтобы отвалил подальше с идиотскими вопросами и попытками пристыдить меня или как-то нехорошо затронуть Тоню?
— Тогда, в твоей квартире, перед Новым годом, когда я неудобно завалился к тебе, она…
— Это к делу не относится, — через зубы произношу и испепеляю слишком любопытного, да к тому же странно зациклившегося на том эпизоде, папу. — Считай, что ты провел со мной разъяснительную беседу, я все принял к сведению, но…
— Ничего не обещаешь? — глубоко вздыхает.
В точку! Работает интуиция у Гриши Велихова. Самое время добавить:
«До сих пор!».
— Тогда давай, наверное, поступим так…
По-моему, теперь подъехали пресловутые Велиховские пытки? Каленное железо, иголки под ногти, ледяная вода, одиночка, голод, вероятно, стояние и бодрствование и днем, и ночью, пока я окончательно не сбренжу, не сойду с ума или не стану покладистым, как будто слабовольным и мягкотелым, то есть тем, из которого он сможет вить веревки и не расстраивать престарелого дружочка по конторе, вылизывать задницу травмированному Егору, но трахать
