протягивая руку, забирая фотографию.
— Личное... Поверьте мне. Всё, что мы когда-либо делаем в этой жизни, всё это — личное. Главное, правильно распорядиться этим личным, чтобы оно потом не стало общественным. Всего вам хорошего.
Он поднялся и ушёл, а я так и осталась сидеть за этим столиком, тупо глядя в окно, вообще не понимая, что мне делать с этой информацией. Я ждала ответов, а что получила? Ещё херову тучу вопросов, ответить на которые мне могли только два человека: мой отец и Дан. И если со вторым всё было понятно-непонятно, то с первым я могла торговаться, что и сделала этим же вечером в его кабинете.
Глава 55
— Что ты сказала? — прошипел отец, прожигая меня глазами.
Я сидела в его кабинете, как и вчера вечером, в том же самом кресле, сцепив в замок руки.
— Я сказала, что выйду замуж за твоего Сидорчука при условии, что ты мне расскажешь всё! Всё, что произошло двадцать лет назад между тобой, моей мамой и Со…
— Соплячка! — рявкнул он, медленно поднимаясь с кресла, упираясь кулаками в стол. — Ты ставишь мне условия?
— Да, — пожав плечами, подняла голову, не отводя взгляда, глядя на него в упор. — Это ты научил меня торговаться. Тебе нужен брак? Отлично. А мне нужны ответы! На каждый мой вопрос! И это справедливый обмен. Я прошу всего лишь прошлое, а ты забираешь у меня будущее. Сдаётся мне, что я даже продешевила!
— Тебя это не касается! — процедил он, но я увидела, как в его глазах появился страх. На секунду, но мне этого хватило. Неужели всё, что мне рассказал Нестеров, правда? Я даже не успела включить мозги, как вопрос уже прозвучал: — Это ты убил родителей Соболева?
Да что б меня! Я только что скинула козырь. Возможно, главный, вот так, запросто.
Тишина наступила мгновенно. Только его трассирующее дыхание и стук моего сердца в ушах. Вдоль позвоночника катилась ледяная капля пота.
— Ты что несёшь? Ты что себе позволяешь? — прошипел он. Его кулаки побелели. На виске нервно забилась жилка. Крылья носа раздувались. Он был в ярости. — Это не твоего ума дело! Не смей даже думать о том, что я мог! Что мог.
Внезапно он словно сдулся, оседая в кресло мешком. Закрыв лицо руками, он сидел неподвижно, а я... А я даже дышать боялась.
— Пошла отсюда вон! — низкий хрип, от которого меня сорвало с места, и я вылетела из его кабинета, громко хлопая дверью, несясь по коридору в свою комнату не оглядываясь.
Ни черта не понимая. Я слишком хорошо знала отца, я видела его потрясение, когда бросила ему в лицо это страшное обвинение, и я готова была поклясться, что слышала, как мне в спину полетели приглушённые рыдания.
Я захлопнула дверь своей комнаты, прислонилась к ней спиной и скатилась на пол. Сердце колотилось как сумасшедшее, в ушах стоял оглушительный гул. Я только что обвинила собственного отца в убийстве. И что я увидела в ответ? Не мгновенное, яростное отрицание. Не холодное презрение. Я увидела... потрясение. Боль. И тот самый, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый страх.
«Мог ли Нестеров солгать?»
Эта мысль гвоздём засела в мозгу. Но нет. Слишком много деталей, слишком живы были эмоции в его голосе. Он не лгал. Он рассказал свою правду. Правду, которая существовала для него, но вот была ли она той правдой, которая была на самом деле? Кто мне сказал. Откуда я была уверена, что всё произошло именно так? Только с его слов. А разве же это аргумент?
Я вскочила и начала методично нарезать круги по комнате, сгрызая ногти до мяса, расчёсывая себя в кровь. В голове крутились обрывки фраз, образы.
Он не сказал «нет». Он не сказал «да», что тоже логично, он сказал «не твоего ума дело». Он сказал «не смей думать, что я мог».
Это была защита. Не уход от ответа. А именно... Значит, его тогда подозревали, и мама... Могла ли она его винить в смерти своего любовника. И вообще. Откуда я вообще взяла, что они были любовниками. Мне это не известно, так же как и Нестерову. Даже если бы он сказал, что это так и было, а он не сказал, опять же откуда он мог это знать? Свечку держал? Да ну бред! И этот его срыв у отца, эта внезапная слабость... Рыдания? У отца? Я никогда не видела его плачущим. Никогда. Даже на похоронах матери он был холоден, ни слезинки. Он стоял над ямой, кидая землю, как каменное изваяние. Да, он пил потом неделю. Меня тогда ещё бабушка забрала, но когда мы вернулись... Я до сих пор помню тот запах. Удушливый, тяжёлый запах алкоголя, затхлости и мочи. И тогда ещё папины глаза. Они стали пустыми. В них больше не было жизни. Никогда.
Но вернёмся к нашим баранам. Что, если он не отдавал приказа? Что, если это был кто-то другой? Враги, конкуренты? А отец, он просто воспользовался ситуацией, обратив трагедию в свою пользу. Забрав бизнес, который и так должен был, скорее всего, достаться ему... Или... Не ему? Дан! Как сын Соболева, именно он должен был унаследовать акции своего отца, если это не было прописано в уставных документах, а вот что там было прописано?
— Да твою мать! — проныла я, обхватывая голову руками, уставившись на себя в зеркало.
Чем больше ответов... Ха! Да какие в жопу ответы? Догадки! Но даже после этих догадок вопросы множились в геометрической проекции. А как всё начиналось? Всего один вопрос: Дан мне брат или нет? А сейчас... Мама дорогая. Моя жизнь стала напоминать передачу «Что? Где? Когда?»
Я подошла к окну, пытаясь унять дрожь в руках, и уперлась лбом в холодное стекло. Ночь за окном была густой, непроглядной. С чёртовым моросящим дождём.
— Ненавижу дождь! — прошипела я, закрывая глаза, прислушиваясь к монотонному звуку падающей с неба воды, в который вплетался такой же монотонный рокот двигателя. Открыв глаза, я вглядывалась в кромешную тьму, задавая себе вопрос: «А почему не включены садовые фонари?» И тут движение внизу привлекло моё внимание.
Гаражные ворота медленно поднялись. Из них, с этим самым тихим рокотом двигателя, выкатился старый, тёмный Range Rover. Я замерла. Эту машину я не видела так давно. Я даже не знала, что она до сих пор была у отца. Да ещё и восстановленная. Отец пересел на бронированные Mercedes и Maybach сразу после...
...сразу
