подойти.
Ее глаза расширяются от шока. Но мне все равно, что она думает. Я забочусь о своей жене, которая вот-вот начнет гипервентилировать рядом со мной. Я поднимаю ее и вывожу из кресла. Нам нужно быть где угодно, только не здесь.
Вот почему я никогда не даю интервью, думаю я и обнимаю Пейдж.
ГЛАВА 58
Раф
Я веду Пейдж через сад. Она дрожит, ее дыхание поверхностное и частое. Эти приступы случаются слишком часто. Она говорила мне, что такое иногда бывает. Но вот уже неделя, а у нее было три, только в моем присутствии.
Моя челюсть сжимается.
Что-то в ее жизни изменилось недавно. Нетрудно понять, что именно.
Мы выходим на причал. Близко к воде, которую она так любит, под теплым итальянским солнцем, я держу ее, пока она начинает плакать.
«Дыши», говорю я ей. «Вдох и выдох. Вдох и выдох». Я глажу ее длинные светлые волосы. Интервьюерше лучше не упоминать ничего об этом. Не сомневаюсь, что Карим уже всем этим занимается.
Она плачет.
Но не рыдает так сильно, что кажется, будто она разваливается, и не звучит так, будто не может дышать. Я наслаждаюсь этими малыми вещами. Отсутствием паники среди всей печали.
Я держу ее прижатой к себе.
— Эти вопросы были некорректны, — бормочу я у ее виска.
Она качает головой.
— Я просто не была… не была готова к этому.
— Они не были предварительно одобрены.
— Просто, вопрос… что бы мои родители подумали об этом? Словно я не задаюсь этим вопросом каждый день? — ее голос срывается. — Как я должна на это ответить?
— Ты не обязана. Чертовы репортеры. Мы больше не будем этого делать.
— Но нам нужна… нам нужна хорошая пресса. Для суда. И моего дяди. И…
— Пейдж, — говорю я снова, грудь сжимается. — Я разберусь. Не думай об этом. Тебе не нужно отвечать на ее вопросы.
Я откидываюсь назад и провожу большими пальцами по ее щекам. Они в слезах, и она смотрит на меня без той злобы, которую мы швыряли друг в друга всего несколько часов назад.
— Это случается, когда ты чувствуешь себя в ловушке. Как ты сказала мне на той неделе. Верно?
— Иногда. Да.
Я глажу ее по спине и думаю об этом. Интервью. Вопрос о ее семье.
Было ли все связано с ее семьей?
Первый был на следующий день после того, как я рассказал ей, что сделал ее дядя с моей сестрой. Второй — после того, как он столкнулся с ней. А теперь… вопросы о несчастном случае с ее родителями.
Она смотрит на небо, выглядя несчастной.
— Это худшее, — говорит она. — Я все еще злилась на тебя. Планировала надеть сегодня вечером очень сексуальное нижнее белье, чтобы отомстить тебе, а вместо этого я разваливаюсь и… рыдаю.
От этого у меня дергаются губы.
— Еще есть время. Разваливаться не страшно. Ты видела меня ночью.
Она зарывается лицом в руки, и ее плечи сжимаются. Ненавижу это зрелище.
— Когда это началось? — спрашиваю я. — Панические атаки?
Слезы просачиваются сквозь ее пальцы. Не думаю, что она ответит мне. Но я продолжаю гладить ее волосы и чувствую, как ее дыхание выравнивается у меня.
— Когда я была в колледже, — бормочет она. — Я не хочу об этом говорить.
— А я не хотел говорить с тобой о… моем брате. В ту ночь.
— Помогло?
— Еще не решил.
Пейдж наполовину стонет, наполовину хихикает. Мы оказались сидящими на каменном причале, моя лодка мягко покачивается рядом.
Она прижимается ко мне, и ее дыхание замедляется. Она выглядит уязвимой так, с подтянутыми коленями, волосами, беспорядочно рассыпанными по плечам.
— Я играла в теннис все детство, в старших классах тоже. Поступила в колледж по теннисной стипендии. Но я знала, что это не то, чего я хочу в долгосрочной перспективе. Я никогда не могла бы стать профессионалом или что-то в этом роде, — она делает глубокий вдох, и я обвиваю один из ее светлых локонов вокруг пальца.
Это не то, с чего я ожидал, что она начнет.
— Моя мама учила меня. Она была отличным игроком, она действительно была профессионалом несколько лет. А затем, когда я была на втором курсе колледжа…
— Они погибли.
— Да. Автомобильная авария. Они были в Орегоне, навещали мою тетю, и там был грузовик. Пьяный водитель. Они умерли мгновенно, но с одного дня на следующий…
— Вся твоя жизнь изменилась.
— Видишь, в чем дело, — она поворачивается, ее голос крепнет. Моя рука все еще под ее головой. — Изменилась и не изменилась. Я все еще была в колледже. У меня все еще была запланирована летняя работа в «Mather & Wilde». У меня был дядя. Все изменилось, и в то же время все осталось на своих местах.
— Мне очень жаль.
— У меня была стипендия в колледже, и она зависела от того, что я играю за школу, — она делает еще один глубокий вдох. — Я унаследовала акции, не кучи денег, понимаешь? Так что я выходила на корт, играла в турнирах, а потом разваливалась. Когда никто не мог меня видеть.
Как и я.
Прятал это в ночи, в драках и кошмарах, окутанный темнотой. Вдали от мест, где друзья и семья могли бы стать свидетелями.
С тех пор на ее плечах было так много. Ее семейная компания и ее будущее, и все это без кого-либо, кроме вмешивающегося дяди, на кого можно положиться.
— У меня здесь все так хорошо получалось, со всем этим. Я следила, чтобы разваливаться только наедине. Но затем ты увидел.
— Да.
Она закрывает лицо рукой.
— Могу я просто сказать, как сильно ненавижу то, что ты это увидел? И то, как я была в ужасе, что ты на самом деле был… что я могу… что это помогает мне?
— Ты можешь сказать это. Ты можешь сказать что угодно, — я прижимаю губы к ее виску. Ее кожа мягкая. Я перемещаю губы к ее волосам, золотому полотну, которое преследовало меня с тех пор, как она впервые вошла в здание суда.
— Почему ты так хорошо меня понимаешь? Это из-за твоих… твоих кошмаров? И аварии? — ее колени подтягиваются, упираясь в мои. — Та интервьюерша, она…
— Она ничего не видела. Мы в этом убедимся, — камень твердый подо мной, но она мягкая. Ее вопрос уместен. Но я не хочу на него отвечать, потому что это другое. Я был причиной своей аварии и того, чего она мне стоила.
— Панические атаки участились, когда ты вышла за
