не ждем, но они и не задерживаются. Едва я разворачиваюсь, чтобы вывести своих шикарных красавиц на сцену Монако, стройной стайкой устремляются следом.
Шорох старой пленки — фишечка, которую я передала труппе.
Мурашки от этих звуков идут, ведь для меня это не просто сценический прием. Это ностальгическая рябь. Мост между настоящим и тем временем, когда я впервые танцевала перед своим главным зрителем. Врываясь в роль, получаю такой мощный приток энергии, что хватит, чтобы раздать всей труппе. Они это чувствуют, конечно же — мгновенно заряжаются.
Выстраиваемся, занимая каждый свое место.
Я по центру.
Застываем, не дыша.
Звонкий перебор клавиш пианино, перекат, и кулисы разъезжаются. В глаза ударяет свет софитов, но я успеваю заметить главное — зал переполнен.
Прекрасно.
Сцена — наш Олимп. С первых ударных «Money, Money, Money» группы ABBA шагаем вперед, захватывая скользящими движениями весь мир. Захватываем, чтобы поиграть. Никакого криминала.
— Браво! — кричит зал, когда за черкнувшими длинными ножками в воздухе разлетаются разноцветные веера юбок.
Каждый шаг отточен, каждое движение просчитано, но в нас нет обычной механики. Изысканные линии творят жизнь. Я знаю, какое волнение вызывает эта искренность, эта дерзость, это неприкрытое удовольствие. Знаю и кайфую еще сильнее. Содрогнувшись, раскручиваюсь, чтобы перемахнуть сцену с одного края в другой. Труппа следует за мной, как волна.
Мои птички, как и всегда, на высшем уровне.
Тонкие руки ломаются в утонченных изгибах. Ноги отмахивают сложнейшие рисунки. Движения бедер источают чистейший соблазн. И все это с такой синхронностью, что мы порой сами забываем о том, что являемся отдельными личностями.
Зал ловит наш восторг. Дышит вместе с нами. Дрожит в такт.
Раздаем без перебоя, ведь внутри неиссякаемый источник.
Когда музыка нарастает, кровь лишь горячее становится. Не чувствуя усталости, изливаем этот огонь, чтобы привести всех в экстаз. Воздух буквально пульсирует от сотканной нами страсти. На финальных аккордах не сразу останавливаемся. Еще несколько мгновений держим зал на высоких оборотах, позволяя им по полной насладиться моментом. Затем замедляемся — шаг, еще один… Четкий стук каблуков, словно чечетка. Поклон — глубокий, изящный, наполненный тем же удовольствием, что и сам танец.
Взрыв оваций.
— Браво! — прорывается сквозь шквал аплодисментов.
Я смеюсь от восторга, призываю девочек еще раз поклониться и, поднимая руки вверх, хлопаю им. Перехватывая искрящиеся триумфом глаза, от осознания, что именно я их к нему привела, проживаю благословенное счастье.
— Разъеб! — звучит из зала на русском, так мощно, что пробирает до костей.
Я замираю. Доля секунды, прежде чем в сердце вспыхнет узнавание.
Фильфиневич… Боже, это Фильфиневич!
Когда нахожу его взглядом, с трудом сдерживаюсь, чтобы не прыгнуть в объятия.
Высокий. Красивый. Стильный. И невозможно наглый, ведь на лице то самое выражение, которое заявляет, что только он знает, насколько я офигенная.
Во всех смыслах.
— Огнище! Я горю!
Я тоже горю. Мощнее, чем когда-либо. На этой энергии свое новое лучшее шоу вытягиваю. Вся программа на одном дыхании, как стихия, которую невозможно остановить. У Монако, по всей видимости, случается с нашей труппой не только любовь на века, но и блаженный передоз.
Встречаемся с Димой после выступления. Он стоит у черного выхода — расслабленный, с кривой ухмылкой и руками в карманах, но взгляд… Этот взгляд прожигает насквозь.
Ждет. Меня. Только меня.
Пока бегу к нему, визжу от радости. Десяток стремительных шагов, прыжок — и я на нем.
Фильфиневич ловит намертво. Обожаю это.
Сцепляя руки за моей спиной, прижимает, так крепко к себе прижимает, что между нами не остается ни миллиметра воздуха. Уткнувшись носом в мою шею, так шумно вдыхает, будто весь чертов месяц разлуки без кислорода жил.
— Как же я люблю тебя… — протягивает хрипло. С удовольствием. Вбивая эти чувства не только мне в кожу, но и в заходящееся волнением сердце. — Вынесла, на хрен, Монако. Вот это я понимаю. Это моя девочка. Моя. Богиня.
Я смеюсь, чтобы банально не разрыдаться.
— Ты тоже лучший из лучших, Фильфиневич, — выдыхаю, заглядывая в глаза. — Идол.
Прижимаюсь губами к его губам.
Никакого вступления. Никаких прелюдий. Никакого смущения.
Голод с первых секунд заставляет нас быть беспощадными. Хоть мы и дружим с пониманием основных положений, месяц разлуки казался чертовой вечностью.
Отрываемся, чтобы пробежаться по каменной мостовой в более укромное место.
— Сюда, — увлекает в узкий переулок.
Теплый камень впивается в лопатки, когда Дима прижимает к стене исторического здания.
— Что, если нас арестуют? — протягиваю, пытаясь отрезвить собственный разум.
— За непочтительное отношение к культурному наследию?
— За нарушение общественного порядка!
— Пусть арестовывают, — смеется Фильфиневич. — Будет что вспомнить.
Звучит беспечно, но вместе с тем… В голосе, в глазах, в кончиках нахальных пальцев горит огонь. Воздух между нами такой же горячий, но от него бросает в дрожь.
— Ты сумасшедший, — шепчу, пока его руки вжимаются мне в бедра.
— Нет, я соскучился.
Чуть дальше по улице хлопает дверь, доносятся обрывки французской речи, мягкий смех и шаги, а Дима скатывает вниз верх моего платья и находит губами мою грудью.
— О Боже…
Этот чудесный момент быстро становится моей единственной реальностью. Проживаю столь сильное возбуждение, что вперемешку с наслаждением испытываю боль.
— Я должна тебе сказать…
— Что? — отбивает, продолжая посасывать мой пульсирующий сосок.
— До того, как ты трахнешь меня… — бормочу, подтягивая вверх.
Он отрывается. Настороженно смотрит в глаза.
— Не пугай…
— Дурак, — выталкиваю задушенно, мотая головой.
За миг его глаза напротив моих. Я приветствую. Без сопротивления пускаю в душу.
— Я хочу сказать… — начинаю и срываюсь. Набираю в легкие воздуха, а он снова куда-то девается. Почти бездыханно, сплошными согласными вытягиваю: — Я люблю тебя.
Дима застывает.
Секунда, другая, третья… Он не моргает даже. Въедается в мои зрачки с такой требовательностью, что я теряюсь, забывая, кто мы и что здесь делаем. Заполнивший грудь жар поглощает нас, стирая границы.
Есть лишь две души. Ничего более.
— Повтори, пожалуйста…
Этот шепот перебит не просто дрожью. В нем гул веков, бесконечные поиски друг друга, утерянные клятвы, отголоски боли.
Чувства. Время. Нерушимая связь.
Бесконечность в одном коротком мгновении.
— Я люблю тебя.
Не планировала плакать.
С чего бы?
Но то, что освобождается вместе с этим признанием… То, что не смогли убить ни война, ни потери, ни сама смерть… Заставляет.
И Дима… Из его глаз тоже льются слезы.
Это прощение? Полное признание? Безграничное принятие? Всепоглощающее единение?
Не знаю того, шагали так долго. И только сейчас… Только сейчас все обиды, уроки, испытания закрываются.
Дима не скрывает эмоций. Обнажая душу, любит. Любит так, как никто и никогда. Так, как сам
