еще не любил. Ни в одной прошлой жизни.
Поправляет мое платье, потому что сейчас переполняет такой свет, что физическая близость невозможна.
Чувства — вот что действительно страшно осквернить. Культурное наследие — всего лишь камни.
Он обнимает. Я вжимаюсь, срываясь на рыдания. Просто не могу иначе, когда очищается душа.
— Прости меня…
— И ты меня прости, Фиалка… За все, за все…
Дрожь добирается до сердца, окутывает его теплом, включает, как лампочку… А от него уж все дороги видны. Все истины открыты.
Нашли друг друга. Наконец-то. Нет больше нужды возвращаться в прошлое.
— Теперь ты точно навсегда внутри… В моем сердце, в моей душе, в самой сути меня… — шепчу, слушая, как гремит его собственное сердце.
Он гладит, не отпуская ни на миг — по моей голове, щекам, спине.
Закрываю глаза, чувствуя ту абсолютную безопасность, ту воздушную безмятежность и ту божественную благодарность, к которым всегда стремилась.
В отель возвращаемся совсем другими людьми. Вот вроде внешне те же, те же ситуации и тех же людей обсуждаем: у Чарушиных сын — счастье, Георгиев женился на левой — ошибка, младшая сестра Темыча беременна от Шатохина — непроходящий шок… А видим все равно глубже.
На уровне душ.
Там, где судьбы переплетаются не нитями, а корнями, что уходят в вечность.
47
Впереди — самое лучшее.
© Амелия Шмидт
Лето следующего года
Усыпанный звездами черный бархат неба. Залитая мягким светом ламп и гирлянд белоснежная палуба яхты. Посеченное серебристыми бликами море. Чарующий джаз. Пьянящие искры шампанского. И мы — Варя, Лиза, Рина, Соня и я — все такие разные, но сплоченные уже почти так же крепко, как и наши мужчины.
И это мой последний день в статусе невесты.
Пафосный девичник на пятьдесят персон позади. Впереди — самое важное. Просто душевный вечер. Без показухи. Без толпы. Без чужих людей. Только мы.
Самые близкие. Самые родные.
У троих из пяти дети, и хоть их нет рядом, все разговоры то и дело сводятся к ребятне. Лиза с нежной улыбкой рассказывает о новых умелках своего почти годовалого сына — как он уже твердо стоит на ногах, как забавно машет ручкой, прощаясь, и как много разных слов говорит. Варя с гордостью делится, что Нютка в свои два года неожиданно заинтересовалась художественной гимнастикой.
— У нее что шпагат, что мостик, будто она всю жизнь тренировалась!
А Рина, заливисто смеясь, крайне забавно повторяет свежие «приколы» их с Шатохиным четырехмесячной дочки — как она мастерски выдает драматичные вздохи, перед тем как заплакать, а получив желаемое, лукаво улыбается.
— Безумно мило, — тяну я и, гримасничая, выпячиваю губы. — Она у вас точно актрисой будет.
— Ой, ну хватит о детях, — резко сворачивает тему Рина. Поднимая бокал, с игривым вызовом выкрикивает: — За последнюю ночь в статусе свободной женщины!
— Пф-ф, — фыркаю, не боясь быть настоящей. — Когда это я с Фильфиневичем была свободной?
— Боже… — выдыхает Варя, практически сразу же срываясь на смех. — Я как вспомню все эти спектакли, которые он устраивал, чтобы добиться тебя…
Я тоже смеюсь. Да и все девочки.
— Ну хорош вам… — хихикая, тормозит нас Рина. — Гип-гип, — выдвигает бокал. Без заминки подталкиваем к ней свои. Со звоном чокаемся. — Ура!
С удовольствием выпиваем.
А едва лишь возвращаем фужеры на стол, со стороны левого борта резко выстреливает голова жуткого монстра.
Сообразить что-то сложно. Психика сходу панику врубает. Заходимся с девчонками визгом и, цепляясь друг за друга руками, на автомате сбиваемся в кучу.
Из-за борта яхты тем временем одна за другой вырастают еще четыре головы — страшные, рогатые, с горящими глазами.
— Какая осень в лагерях, кидает листья на запретку [1] … — басит одно из чудищ голосом Шатохина. — Ау-у-у-у…
Пауза. Осознание. Взрыв хохота.
— Ну еб вашу мать! — выкрикиваю с облегчением я.
— Боже мой… — выдыхает, обмахиваясь руками, Лиза.
— Придурки! — ругается между смешками Варя.
— Да-а-а… Явно не сказочные принцы… — хихикает Соня.
— Зато с яйцами! — заявляет Тоха.
— Вижу только рога! — дразнит Рина.
Не сговариваясь, охаем, когда парни перемахивают через борт и с глухими ударами приземляются на палубу. Отблески света на их крепких полуголых фигурах добавляют сцене зрелищности, которая должна идти с маркировкой «18+». Откидываясь на спинку дивана, невольно ждем взрослого продолжения. Чем черти не шутят? Хах.
— Вы бы лучше обняли, а то мы такие опасные… — лениво требует Бойка, скидывая свою маску и обнажая в ухмылке зубы.
Варя не медлит. Подскочив, несется к нему. Не только обнимает, но и целует. Остальные ломаются. Не то чтобы есть необходимость набивать себе цену, просто ждем команд от своих мужиков. Интересно же!
Оценивающе рассматривая их, мурлычу:
— Опасные? Бык, лось, кабан, волк и… кто там еще?
— Любовь всей твоей жизни, — выдает Фильфиневич, стягивая свою маску.
Надвигаясь, заставляет меня встать. Сгребает в объятия. Берет губами в плен. Охотно сдаюсь. С трепетом отвечаю на все действия, какими бы откровенными они ни были.
— Вот это поворот, конечно, — стелет стоящий неподалеку Тоха. — Они снова целуются! А что, драки не будет? Когда уже?
Все ржут. Но нам с Димкой фиолетово. Давно не деремся, и можем посмеяться над прошлыми сражениями вместе с остальными.
А потом… У нас появляется еще пара сладких минут, стоит всем парням сорвать свои маски — образовавшаяся на палубе тишина пропускает звуки множественных поцелуев. Не стесняются проявлять чувства даже всегда скромные Чарушины.
Свои же.
Все счастливы. У всех любовь и взаимопонимание. Как сказал бы Шатохин, полный дзен.
Нацеловавшись, смотрю на Диму. Улыбаюсь вовсю. И он улыбается — так, что душа все одежки скидывает. Не заковать больше. Да и не нужно.
— Ну что, Фиалка? — выбивает он нежно, подергивая при этом губами в той своей особенной пацанской манере, что всегда заставляет мое сердце биться чаще. — Держи, — презентует огромный черный шар.
Принимаю, конечно. С интересом верчу.
— «Прощай, Шмидт!» — читаю со смехом. — И что нам, доблестным Шмидтам, с этим прощанием делать теперь?
— Колоть, — заявляет решительно.
Прищуриваюсь, но поданную Риной иголку беру.
— Если меня засыплет блестками… — ворчу для порядка и вонзаю острие в шар.
Хлоп. Залп серебряных конфетти.
А там… Под разлетевшимся черным другой шар — чуть поменьше, фиолетовый… И надпись на нем кричит: «Здравствуй, Фильфиневич!».
Трогательность момента выжимает из ставшей чересчур чувствительной меня слезы, а восторг — смех.
— Я уже говорила, как люблю твою стремную фамилию?! — выдаю между отрывистыми вздохами, стараясь транслировать исключительно позитив.
— Нет, — с улыбкой мотает головой Дима. — Ты говорила, что никогда ее не возьмешь.
— Не
