бахнуть приходится всем. И Шатохиным в том числе. — Список мог бы быть бесконечным… — многозначительно тянет Рина. — Боюсь, чтобы вас, уже почти Фильфиневичи, не выносить потом... Так что, пощадим! Взамен хочу, чтобы ты, Лия, вспомнила и поделилась с нами моментом, когда впервые почувствовала свою особую власть над Димой.
Почти стону от досады, прикрывая рукой глаза.
— Я не могу это сказать!
— Почему??? — упорствует Рина.
— Я обещала… Никому и никогда… — вспоминаю, показываясь, чтобы взглянуть на Диму.
Он, безусловно, сразу же просекает, о каком уговоре речь.
Вспыхиваем.
— Да ладно… — фыркает безмятежно. — Бомби, Богиня!
— Что-о? Ты уверен?
— Более чем.
Обмен этими фразами, естественно, лишь подогревает интерес ребят.
— Ну же!!! — требуют в несколько голосов.
Я складываю ладони перед собой, прикрываю веки и самым торжественным голосом оглашаю:
— Во время орального секса.
— Ах ты, кунименище! — горланит Шатохин, прежде чем я успеваю открыть глаза.
— Куниралиссимус! — подчеркнуто важно поправляет его Прокурор.
— Пошло титулование! — ржет Бойка. — Генерал лизательной артиллерии!
— Верховный язычник!
— Куниатор всея Руси!
— Дон Кунингон!
— Губоходец!
— Магистр влагалищных наук!
Я уже не соображаю, кто и что выкрикивает. Хохот такой стоит, что попросту глохну. А Диме хоть бы что! Смеется вместе со всеми, подумать только!
На этом интимные вопросы не заканчиваются. Когда Рина спрашивает, какой дурацкий загон Фильфиневича сблизил нас, я уже вполне смело отвечаю:
— Он всегда стремался «этих дней». Но как-то не выдержал и задвинул: «Давай поиграем в раскраски». Я грю: В смысле?». Он так серьезно: «У тебя краски. У меня кисть. Антистресс!»
Смех звучит, как фейерверки, в несколько раскатов.
— Это гениально! — резюмирует Рина.
— Художник, бля, — гремит ее муж.
Бойка респектует:
— Фильфиневич, старик, уважуха! Настоящий самурай крови не боится!
— Точно! Самурай же! — бьет себя по лбу Чарушин. — Тогда его новое прозвище — Кунидзакура!
— Звонили из ада, — обращается Дима к Шатохиным, легко разделяя всеобщее веселье. — Просили ваши телефоны. Хотят для чертей корпоратив провести.
Я от смеха аж хрюкаю. И падаю Фильфиневичу на грудь. Он тут же обнимает и, прижимаясь губами к моему уху, шепчет:
— Ночь только началась, Фиалка… А завтра ты и вовсе полностью моей будешь.
Приподнимая голову, заглядываю в его глаза. Они теплые, ведь там горит нечто более древнее, чем есть у всех в настоящем.
— А сейчас что, не полностью?
— Завтра поймешь, — обещает хрипло.
А я уже понимаю. Чувствую. На уровне костного мозга. Самой сути себя. Впереди — самое лучшее.
[1] Строка из песни группы «Бутырка».
48
Я принадлежу возлюбленному моему,
а возлюбленный мой принадлежит мне.
© Амелия Шмидт
Смычок скользит по струнам скрипки. Один, второй, третий… И подключаются другие инструменты. Оркестр оживает, рождая не просто мелодию, а чистую магию звуков. Играющая перед церемонией бракосочетания композиция — это дыхание времени. Эхо всех судеб, что вели нас с Димой обратно на землю.
Я стою в самом начале прохода. Давая душе возможность пробудиться, затрепетать и открыться, сдерживаю внешнее проявление эмоций. Дрожь по горлу, влага в глазах, закушенный уголок губ — все, что я могу себе позволить.
На меня направлены четыре камеры. Да и живых взглядов в торжественном зале усадьбы Фильфиневичей — не сосчитать. Они смотрят, следят, вшивают этот миг в историю.
Но давит не это.
А то, что я чувствую в этом помещении.
Без какой-либо спешки скольжу взглядом по стенам, поднимающимся вверх на все этажи особняка. Они не просто высокие. Они грандиозные и величественные. Несущие в себе всю тяжесть столетий и возносящие ее в небеса.
Здесь связывали судьбы клятвами, благословляли младенцев и провожали души в последний путь. Жизнь зарождалась, менялась, обрывалась… И все это до сих поротзывается в стенах.
Сотнями голосов.
В отполированном мраморе. В изящной лепнине. В рассказывающем историю родамозаичном панно. В бережно вычерченной тонкой резьбе. В сложных переплетениях старинных орнаментов на куполе. В блеске изумительных витражей. В таинственном сиянии фамильных гербов. В лампадах, люстрах и пляшущем пламени свежих свечей.
Они не исчезли. Никогда не исчезнут.
И мы с Димой остались, вопреки трагедии тысяча девятьсот тридцать седьмого. Залили подземелье — пенобетон в каждое помещенье, от стенки до стенки, без единого миллиметра пустоты. Но не отреклись от традиций, от усадьбы, от всего, что казалось когда-то безвозвратно потерянным. Не позволили прошлому разрушить наш дом, потому что мы часть него.
Все эти годы, сейчас и во веки веков.
Продолжаем.
Я иду. Первый шаг по ковровой дорожке. К новому началу. К нему. В вечность, что теперь принадлежит нам двоим.
Мой наряд — тоже эпоха.
Постаралась заложить по чуть-чуть из каждой жизни. Руны на поясе — от викингов, тонкие восточные узоры — по подолу, казачьи и казахские — по рукавам, а татарские — на лифе. Все это ненавязчиво, перламутровыми нитями. Больше для себя, чем для ценителей.
Но основной упор — культура вымершего королевства.
Серебряный венец, строгий силуэт верха, длинные рукава, тяжелый каскад шелковой юбки, тянущийся метрами шлейф и уходящая столь же далеко за спину, выполненная из тончайшего тюля, вуаль, усеянная мерцающими звездами Давида.
Я ощущаю вес этого наряда, как вес истории, которая ведет и благословляет, чтобы стать Фильфиневич уже навсегда.
Второй шаг — такой же знаковый.
Третий, и я уже не притормаживаю. Минуя знакомые и незнакомые лица, смотрю лишь вперед.
На Диму.
Он стоит у покрытого парохетой мурованного возвышения. Стоит прямо, расправив плечи, на которых, как и я, держит груз пережитого. Костюм, прическа — все безупречно. Но меня цепляют лишь глаза, которые видели меня в восьми разных обличиях и которые всегда узнавали. Я помню их злыми, убитыми, разочарованными и мучительно тоскующими. Сейчас же в них сталь, уверенность и любовь, которая не знает границ ни в этой жизни, ни в других.
Мой дорогой. Единственный. Родной.
Осталось всего несколько шагов…
Сердце отбивает свой ритм, перегоняя одухотворяющую мелодию.
Как же мне сложно, пройдя сквозь кровь, огонь, ветра, снега, воду и сушь, не бежать сейчас.
И Дима, сжимая челюсти, тоже с трудом сдерживает нетерпение.
Когда я же, наконец, приближаюсь, широко улыбается.
Последний шаг, и протягивает руки. Те самые руки, что спасали, поднимали, согревали, оберегали, ласкали и помнили. Те самые руки, что помнила и я. Без стеснения целую их, прижимаюсь лбом и лишь после этого ныряю в объятия.
Мой Дима. Мой Фильфиневич. Мой дом.
Любовь ли это?
Гораздо больше. Ведь эти чувства заполнили всю меня. Меня, которую отравляли тщеславием, облучали властью, заражали яростью, очерняли болью, насильно чистили, скребя ножами по плоти, вырывали кусками… А чувства
