и принимается собственнически целовать, свободно и страстно. Я отвечаю ему с такой же жадностью, обвивая руками его широкие плечи и чувствуя, как бьется его сильное живое сердце в груди.
Там, за нашими спинами, хрупкие лепестки забальзамированной розы уже начали свой естественный путь к увяданию, отпуская свою многолетнюю миссию. Но мне до этого нет никакого дела. Мой личный титан, который так долго держал на своих плечах ледяное небо, наконец-то сбросил свои цепи. И теперь мы будем писать нашу собственную новую историю.
Простую, теплую, ясную...
И очень, очень счастливую.
Эпилог. Батянин
Прошел ровно год.
Год с того момента, как рухнула криминальная империя Германа, а моя собственная жизнь перевернулась с ног на голову. Я смотрел на разбросанные по идеальному газону яркие пластиковые игрушки, прислоненный к стене дома детский велосипед, забытую на скамейке женскую садовую перчатку... и ловил себя на мысли, что улыбаюсь. Просто так. Самому факту существования этого восхитительного бардака.
А ведь еще пару лет назад этот дом был другим.
Он напоминал склеп. Бездушный бункер, в котором я запер сам себя, свою боль и свою парализованную мать. Раньше тишина была моей единственной религией. Моим глухим, непробиваемым щитом, которым я отгораживался от внешнего мира, уверенный, что только так смогу сохранить контроль над реальностью. Любой лишний звук в этих стенах казался мне тогда вторжением. Я возвращался с совещаний, проходил по гулким пустым коридорам, садился в свое кожаное кресло в кабинете и слушал, как тикают часы. Это было похоже на добровольное захоронение заживо, но я убеждал себя, что именно так выглядит безопасность.
Теперь же мой дом был до краев наполнен первозданно-шумным живым хаосом.
Здесь постоянно кто-то топает, смеется, спорит, что-то роняет или ищет. Из кухни каждое утро тянет запахом выпечки, ванили и жареного бекона — это Маша, сестра Лизы, окончательно взяла власть над кухонным блоком в свои руки, превратив его в гастрономический рай. По коридорам носятся мальчишки, цокают когти ретривера, гоняющегося за капитаном Хвостом, а из-за дверей гостиной то и дело доносятся звуки дурацких мультфильмов...
Самое поразительное заключалось в том, что я бы ни за что на свете, ни за какие миллиарды не променял этот балаган на свой прежний покой. Я наконец-то дышал. Жил, а не функционировал.
Мой взгляд скользнул по золотисто-багряному ковру из кленовых листьев, щедро усыпавших край лужайки, и мысли сами собой совершили скачок в прошлое. Отмотали время на три года назад.
Был точно такой же осенний день. Точнее, вечер. Промозглый, темный, пропитанный сыростью и запахом больничного антисептика, который вытягивало из вентиляционных шахт на улицу. Я тогда стоял в непроницаемой тени под старой голубой елью в сквере у клиники. Стоял и пил, раздавленный очередным неутешительным прогнозом врачей по состоянию матери, пытаясь справиться со сжирающим изнутри чувством вины и собственного бессилия. Я ненавидел тогда весь мир и себя в первую очередь.
А потом появилась она.
Маленькая сгорбленная фигурка, которая тяжело опустилась на соседнюю скамейку. Я помнил, как она уткнулась носом в колени и начала тихо, безысходно плакать, раскачиваясь из стороны в сторону. Помнил, как тусклый свет далекого фонаря выхватил из мрака белый гипс на ее руке.
Тогда, в той спасительной темноте, у нас не было ни лиц, ни масок. Мрак полностью, дочиста скрыл мой уродливый шрам, из-за которого от меня шарахались женщины. Он стер все наши социальные статусы, разницу в банковских счетах и жизненные страхи. В ту ночь под елью не существовало всесильного чудовища, способного раздавить конкурента одним звонком, и не было жалкой, побитой жизнью красавицы.
Были только мы двое. Мужской голос из темноты и ее обезоруживающе чистая искренность.
Я тогда спросил ее о проблемах. И она, совершенно незнакомая мне женщина, чей собственный мир только что разлетелся на куски — муж изменил, избил пасынка, оставил ее с гипсом и без копейки денег, — вдруг начала говорить со мной так просто и открыто, что у меня перехватило дыхание. А когда я, поддавшись какому-то странному порыву, обмолвился о своей парализованной матери, произошло то, что сломало мою броню навсегда.
Она забыла о своей боли. Она, избитая и преданная, нашла в себе силы искренне, до слез в голосе сочувствовать моей беде. В ее словах не было ни грамма фальшивой вежливости или дежурного соболезнования. Только чистое, теплое, почти материнское сопереживание совершенно чужому человеку в темноте.
Стоя сейчас на террасе, я смотрел в свою чашку с остывающим кофе и четко осознавал: именно тогда, слушая её тихий голос, я бесповоротно и окончательно пропал.
Её эмпатия пробила мои щиты, вывернула душу наизнанку еще до того, как я впервые увидел её лицо при свете дня. А когда годы спустя она появилась на парковке корпорации «Сэвэн»... когда я узнал этот голос и впервые прямо встретил этот взгляд голубых глаз... она забрала мое сердце в свои маленькие теплые руки окончательно.
Я не мог подойти к ней, потому что до одури боялся, что мой шрам, жестокая реальность и моя война с Германом разрушат эту светлую хрупкую женщину. Я предпочел стать невидимым покровителем, лишь бы она была в безопасности.
Каким же я был клиническим идиотом.
Если бы не та экстремальная ситуация с похищением, я бы, наверное, так и продолжал трусливо наблюдать за ней издалека, лишая нас обоих счастья...
Внезапно мои глубокие философские размышления были бесцеремонно и оглушительно прерваны гусём.
— Ш-ш-ш-ш! Га-га-га! Ш-ш-ш! — раздалось со стороны гостевого въезда такое агрессивно-змеиное шипение, что я рефлекторно выпрямился, ставя чашку на перила.
Потом перевел взгляд на лужайку... и мои брови непроизвольно поползли вверх.
Огромный гусь Гриша — птица со скверными замашками, которую Лиза когда-то притащила в мой дом вместе с остальным зоопарком, — сейчас находился в состоянии огромного возмущения. Распахнув свои белоснежные крылья так, что казался размером с птеродактиля, вытянув шею параллельно земле и щелкая мощным клювом, гусь методично загонял на декоративный ландшафтный валун двух моих лучших безопасников.
Это были Макс и Серега. Элитные бойцы, прошедшие горячие точки, способные разоружить человека с ножом за три секунды и не моргнувшие глазом под пулями наемников Мрачко. И вот сейчас эти два амбала в черных тактических куртках, жалобно матерясь сквозь зубы, жались друг к другу на камне, смешно поджимая ноги.
— Серега, блин, отвлеки его! — шипел Макс, отмахиваясь от атакующего клюва портативной рацией, словно крестом от вампира. — Он мне сейчас берцы прокомпостирует!
— Сам отвлекай! — огрызался побледневший Серега, пытаясь лягнуть воздух, чтобы удержать
