тогда, в первые часы после моего возвращения, телефон раскалялся от звонков так, что его приходилось заряжать по два раза на дню. Наш неофициальный офисный «Женский клуб» корпорации «Сэвэн» буквально стоял на ушах, отходя от шока. Девчонки обрывали линии, засыпали меня сообщениями, требовали подробностей и просто хотели услышать мой голос, чтобы убедиться, что я действительно цела.
Но самым тяжелым и пронзительным моментом, который до сих пор стоит комом у меня в горле, стал звонок от Яны.
Девушка, которая два года прятала свою суть под мешковатой курьерской одеждой и привыкла держать все свои эмоции под железным замком, глядя на мир колючим взглядом исподлобья, в тот вечер была сама не своя. Когда я взяла трубку, на том конце повисла тишина, нарушаемая только судорожным, прерывистым дыханием. А потом Яна просто разрыдалась. Она плакала навзрыд, буквально захлебываясь слезами облегчения и накопившегося ужаса.
— Лиза... Господи, Лиза... - всхлипывала она, и её голос срывался на высокой болезненной ноте. — Я думала, что сойду с ума. Когда я поняла, что этот ублюдок дотянулся до тебя... что он забрал тебя из-за нас... Лиза, ты же для меня... ты же мне как старшая сестра! Да что там сестра, ты для меня мама, которой у меня никогда нормальной не было! Если бы с тобой что-то случилось, я бы этого не пережила, слышишь?!
Слушать, как эта колючая сильная девочка буквально рассыпается на части от страха за меня, было невыносимо. Я сама глотала слезы, прижимая телефон к уху, и шептала ей самые глупые и простые успокаивающие слова:
— Тише, моя хорошая, тише... Всё обошлось. Я ведь жива. И теперь я никуда не денусь. Мы же банда, помнишь? От меня так просто не избавишься, Яна. Я еще твоих с Короленко детей нянчить буду, так что отставить истерику!
Она смеялась сквозь слезы, шмыгала носом, и мы еще долго болтали бы, успокаивая друг друга, если бы не Юлька.
Наша неугомонная Юлька вклинилась в этот трогательный момент с грацией несущегося напролом локомотива. Она прорвалась ко мне по второй линии, и я, извинившись перед Яной, переключилась, ожидая очередной порции офисных сплетен. Но то, что обрушилось на меня из динамика, переплюнуло любые ожидания.
— Лииииза! Девчонки! — орала Юлька так, что мне пришлось отодвинуть трубку от уха. На заднем фоне у нее творился настоящий звуковой ад: кто-то бегал, что-то звенело, и сквозь этот гвалт пробивался сумасшедший мужской баритон. — Катя родила!!! Вы не представляете, что тут творится! Царевичев просто сошел с ума! Он половину элитного роддома на уши поднял, скупил все цветы в округе и только что орал кому-то в трубку, как счастлив, что у них такой потрясающий, такой невероятный...
— Кто? — заорала я в ответ, мгновенно заразившись её адреналином. — Юлька, кто родился-то? Мальчик? Девочка?!
— У них родился... — Юлька набрала воздух в грудь, но именно в эту судьбоносную долю секунды на заднем фоне у нее раздался оглушительный грохот, будто кто-то уронил поднос с металлической посудой на кафельный пол. Тут же в эфир ворвался пронзительный визг маленькой Алисы: «Мама, он сам упа-а-ал!», и связь с противным треском оборвалась. Короткие гудки.
Я потом перезванивала ей три раза. Набирала Диане, звонила Алёне. Бесполезно! Линии были заняты, телефоны вне зоны доступа, и эта интрига так и повисла в воздухе, пока Катя сама мне не позвонила в скором времени... но это уже совершенно другая история.
С легкой улыбкой выныриваю из этих хаотичных светлых воспоминаний и возвращаюсь в реальность.
Делаю глубокий вдох. Воздух здесь, на закрытой территории поместья, пахнет нагретой на солнце корой сосен и влажной землей. Напряжение последних месяцев, этот липкий выматывающий страх перед невидимой угрозой, полностью отступило. Оно растворилось, уступив место непривычному, но такому сладкому и живому бытовому шуму.
Прямо передо мной, на идеально подстриженной изумрудной лужайке, разворачивается сцена, за которой я могу наблюдать бесконечно.
Проходит плановый сеанс реабилитации Елены Сергеевны. Но если раньше это напоминало уныло-гнетущую больничную процедуру с холодными приборами и строгими лицами в белых халатах, то сейчас всё выглядит иначе.
По газону, смешно хлопая длинными ушами и разбрасывая вокруг себя комья земли, носится огромный, лохматый золотистый ретривер — специально обученный пес-терапевт. У него на морде написано такое милое собачье счастье, что не улыбнуться в ответ просто невозможно. А вместе с ним, с диким визгом, хохотом и криками, носятся мои дети. Павлик пытается перегнать пса, Женька размахивает пулером для бросания мячей, и вся эта шумная компания нарезает круги вокруг инвалидного кресла матери Батянина.
А поодаль, на краю террасы, жмутся врачи-реабилитологи.
Двое светил медицины в дорогих костюмах стоят с такими лицами, будто у них на глазах законы физики перестали работать. Они пораженно переглядываются, нервно поправляют очки и лихорадочно делают пометки в своих электронных планшетах. Я краем уха слышала их утренний доклад Андрею: динамика восстановления нейронных связей и моторики у Елены Сергеевны превосходит их самые смелые, даже фантастические прогнозы. То, на что они отводили годы упорного труда, происходит прямо сейчас на наших глазах за какие-то недели.
Я чувствую, как сзади на мою талию ложится приятно тяжелая мужская рука.
Батянин подходит бесшумно, как всегда. Его присутствие — это стена незыблемой надежности за моей спиной. Он встает рядом, притягивая меня к своему боку, и я привычно утыкаюсь затылком в его плечо. От него пахнет кофе, свежей рубашкой и мужественным спокойствием, которое теперь принадлежит только мне.
Почти не мигая, он завороженно смотрит на свою мать.
— Я до сих пор не могу в это поверить, — вибрирует у меня над ухом его низкий рокочущий бас. В этом голосе, обычно таком властном и непроницаемом, сейчас звучит почти мальчишеское изумление. — Они говорили, что прогресс будет микроскопическим. Что мы будем биться за каждый миллиметр движений месяцами. А она... Лиза, она сегодня утром сама пошевелила пальцами на ногах. Сама.
Я мягко накрываю пальцами его ладонь, лежащую на моей талии.
— Ничего удивительного, Андрей. Секрет ведь не только в этом золотистом псе, который стоит кучу денег, а в этих двух шумных сорванцах, которые сейчас топчут твой элитный газон.
Батянин чуть скашивает глаза на меня, заинтересованно приподнимая густую бровь.
— Газон — это просто трава, Лиза, — хмыкает он, сильнее прижимая меня к себе. — Меня больше интересует механизм. Почему двое пацанов сделали за пару недель то, над чем медицина безуспешно билась двадцать лет?
— Посмотри на этих врачей, — я киваю в сторону перешептывающихся на террасе эскулапов. — И посмотри на то, как вели себя ты
