уже мог сам убедиться, насколько все было хреново.
— Слишком много, — ответил Пиро, его взгляд стал жестким. — Сегодня мы потеряли хороших людей, Бродяга. Тех, кто вернулся... что ж, ты смотришь на это.
Он обвел рукой медицинский отсек, масштабы побоища были ясны как день.
— Господи Иисусе, — пробормотал я, проводя рукой по волосам. — Все это место разваливается на части.
— И это еще не конец, — сказал он, понизив голос. — Начальство хочет, чтобы мы вернулись туда, как только нас подлатают.
Я уставился на него, едва сдерживая ярость.
— Что, черт возьми, ты только что сказал? — Это было все, что мне удалось сдержать, чтобы не закричать.
— Ты меня правильно расслышал, чувак. Они хотят, чтобы мы вернулись туда, подлатанные или нет.
Это была бы самоубийственная миссия. И это было бы преднамеренно.
Я, блядь, так и знал.
Это было не просто невезение. Засада, отсутствие оборудования — все это попахивало работой изнутри. Не было никакого способа, чтобы эти повстанцы каждый гребаный раз были на шаг впереди нас без того, чтобы кто-то не передавал им информацию. Кто-то внутри сливал все, продавая нас по частям.
Сначала они выдали нашу позицию. Теперь они хотели, чтобы мы вернулись обратно в мясорубку.
Дело было не только во внешнем враге.
Враг был прямо здесь, черт возьми.
Я наклонился поближе к Пиро, понизив голос. Я сделал глубокий вдох, взвешивая свои варианты. Разговаривать с Пиро было рискованно, но, черт возьми, мне нужен был кто-то, кто мог бы это исправить. И если и был кто-то, кому я доверял в этой дыре, так это он.
— Нас трахают изнутри, я это чувствую. И это не просто утечки — эти ублюдки наверху посылают нас на самоубийственные миссии. Такое чувство, что кто-то хочет уничтожить нашу оперативную группу.
Пиро мрачно кивнул.
— Ты не единственный, кто так думает. Но прямо сейчас нам нужно сосредоточиться на том, чтобы сохранить этим парням жизнь.
Я повернулся к Рыжей, ее глаза уже сканировали хаос, ее разум просчитывал наилучший план действий.
— Ты готова? — Спросил я ее, зная ответ, но нуждаясь услышать его.
Она встретилась со мной взглядом, тяжело сглотнула и кивнула, ее конский хвост подпрыгнул при этом.
— Давай сделаем это.
Это была моя девочка.
— Хорошо, — сказал я, отпуская ее плечи. — Где мы тебе нужны?
— Повсюду, — сказала она, обводя рукой окрестности. — Просто хватайте всех, кто выглядит так, будто вот-вот истечет кровью, и доставляйте к врачу. Мы здесь на исходе.
— Вы слышали ее, — прорычал я остальным медикам. — Шевелите задницами. Нам нужно спасать жизни.
А потом начался этот чертов кошмар.
Мы с Пиро ринулись в драку, наши руки и разумы работали на автопилоте, когда мы хватали любого, кто выглядел так, словно находился на гребаном пороге смерти, и тащили к ближайшей медсестре или санитару.
Это было грязно, хаотично, но у нас была работа, которую нужно было делать. На кону были жизни, и мы были единственными, кто стоял между этими парнями и гребаным Жнецом.
Рыжая была прямо там, рядом с нами, надрывая задницу, чтобы залатать раненых солдат и медиков. Это была рутинная работа, настоящее жестокое дерьмо, и никто не мог позволить себе роскошь жаловаться на это.
— Черт возьми, Иисусе, — пробормотал я себе под нос, поднимая солдата, от ноги которого остались лишь обрубки мяса и кости, едва держащиеся на нескольких сухожилиях.
Пиро схватил парня с другой стороны, и вместе мы наполовину потащили, наполовину понесли его в сторону Рыжей.
Она опустилась на колени рядом с другим солдатом с зияющей раной в животе, ее руки были по локоть в крови, когда она пыталась остановить кровотечение.
Я посмотрел на парня, его живот был вспорот, кишки вываливались наружу, блестя в резком свете флуоресцентных ламп. Рыжая затолкал марлю в рану, пытаясь протолкнуть кишки парня обратно внутрь и закрыть рану.
— Продолжайте давить на это, — крикнула она медсестре рядом с ней.
Мы бросили безногого солдата рядом с ней, и она не сбилась с ритма, выкрикивая приказы, как чертова машина.
— Дайте мне еще жидкости для внутривенного вливания! И найдите морфий!
У меня едва хватило времени вздохнуть, прежде чем мы с Пиро снова бросились обыскивать комнату в поисках следующего бедолаги, который вот-вот свалит с ног.
Мы нашли парня, у которого наполовину снесло лицо, а глаз свисал с головы, как гребаное йо-йо. Он все еще был в сознании, захлебываясь собственной кровью, издавая эти ужасные влажные булькающие звуки. Мы доставили его к другому врачу, который немедленно приступил к восстановлению дыхательных путей.
Куда бы я ни посмотрел, везде была резня. Парень держался за собственные кишки, дрожа так, словно цеплялся за свою жизнь. У другого в горле застрял осколок шрапнели, он булькал и захлебывался собственной кровью, его глаза были выпучены, как будто он знал, что приближается смерть.
Медики делали все возможное, но тел было слишком много, а рук не хватало.
Мы с Пиро притащили еще одного солдата — молодого парня, едва успевшего побриться, с оторванной половиной лица. Его глаза не было, только эта красная, пульсирующая дыра, и он кричал, как загнанный зверь, хватая когтями воздух.
— Помоги мне! О Боже, помоги мне! — закричал он.
— Черт, — пробормотал Пиро. — У этого парня ничего не получится.
— Мы никого не бросаем, — отрезал я. — Хватай его.
Мы подняли ребенка, его кровь пропитала нас, когда мы несли его к Рыжей. Она бросила на него один взгляд и тихо выругалась.
— Дайте ему кислород, — приказала она одной из медсестер. — И немедленно принесите мне травматологический набор!
Мы уложили парня, его тело билось в конвульсиях, и Рыжая принялась за работу, но я знал, что бедняге отсюда живым не выбраться.
— Лейтенант, нам нужны еще руки! — крикнул кто-то, и я обернулся, чтобы увидеть другого медика, пытающегося остановить кровотечение из обширной раны на голове.
Я бросился к нему, надавливая на рану, пока медик закреплял повязку.
