всегда так общались. Ты, видимо, забыла.
— Ты хочешь со мной встречаться, но при этом обзываешься и…
— Попробуем еще разок? — все, на что сподобился, быстро предлагаю.
— Нет.
Я не уйду! Пусть об этом даже не мечтает. Я не уйду и своего добьюсь. Это дело принципа, в конце концов.
— Тосик? — ерзаю губами по теплой нежной щечке, задеваю границу острой скулы и носом щекочу мочку ее уха.
— Что? — спрашивает тихо.
— Тосик, Тосик, Тосик. Ну, как?
— Что?
— Нравится? — отстраняюсь на одно мгновение, чтобы посмотреть на ту, которую хочу зацеловать, потому что два дня не видел и уже соскучился. А она? Она строит недотрогу и невинность изображает, заводит с половины оборота и вынуждает меня дичь творит.
— Я спать хочу, — Смирнова разворачивает подо мной серьезную возню.
Тузик крутится потому, что я ей это позволяю. По крайней мере, почти не сдерживаю, лишь повторяю все, что она осуществляет. Ния укладывается на бок, я тенью следую за ней. Поджимает ножки, утыкается лицом в подушку, я осмеливаюсь перекинуть через нее свою ногу лишь для того, чтобы крепче и теснее к себе прижать. Смирнова ойкает, кряхтит, но после того, как я обхватываю ее под грудью, резко замолкает, шумно выдыхает и тут же успокаивается и мгновенно затихает.
— Спокойной ночи, Тосик, — перегнувшись через ее плечо, шепчу в сильно раздувающий ноздри носик. — Тонечка?
— Чего? — бурчит и пальцами расчесывает кожу, на которую я имел неосторожность выдохнуть слова.
— Ножка не болит?
— Давай спать.
— Тебе не тяжело? — приподнимаюсь, чтобы ослабить хватку.
— Нет.
— Тосик?
— Спокойной ночи, Велихов.
Велихов! Велихов! И слава Богу, что не долбаный Петруччио, Пиноккио или деревянный мальчик из Толстовской сказки. Это чертова кличка, которую мне дал ее отец, когда я порвал очередной букварь, в котором они, всей мужской компанией, усиленно водили по слогам мой детский пальчик. Я не выдержал принудительного обучения и высказал свое собственное «фи». Сергей увидел в этом совпадение с книжным персонажем и окрестил меня:
«Юный Петруччио, сын папы Карло… Как его там звали? Бу-ра-ти-но!».
Так я и поймал это сучье прозвище:
«Деревянный мальчик!».
Это уж потом эти злобные дьяволицы приписали смешную, с их точки зрения, кличку своему авторству. Орали, старались переплюнуть друг друга, чтобы доказать, что их фантазия еще жива, свежа и ого-го как бешено игрива. Практически неистощима!
Антония сопит и сквозь дрему пальцами перебирает наволочку своей подушки, а я, как цербер, сторожу ее спокойствие и сон. Она идеальная женщина. Не только по антропометрическим параметрам, конечно, хотя…
Наглею или осмеливаюсь, но позволяю себе осторожно сжать одну небольшую грудь, Смирнова тут же отвечает, сводя вместе плечи и толкаясь шустрой задницей, терроризируя мой сейчас чересчур болезненный, потому что возбужденный пах, и осторожно отползает от меня.
— М-м-м, — мычит и пытается освободиться из моих тисков.
— А ну давай назад. Спи, Тузик, — прикусываю ее затылок и зарываюсь носом в короткие завитые волосы.
Вкусно! Спокойный аромат — душистый, но не навязчивый, скорее, тонкий, баюкающий и сильно расслабляющий. Она гипнотизирует меня и заставляет брести, с большим трудом переставляя ноги, через дебри жутких и в то же время эротических сновидений, которыми я, чего греха таить, откровенно наслаждаюсь. Я, видимо, чересчур расслабляюсь, потому как точно проваливаюсь в сон, прижавшись к то и дело вздрагивающей спине Антонии.
Мне с ней так хорошо и так удобно.
Привычно…
Запросто…
Легко…
Свободно…
Мирно…
Неторопливо…
Плавно…
Мне с Тосиком так безмятежно и спокойно. Наверное, потому что я…
— Ве-ли-хов! — мужской грубый голос шепчет, а пальцы жестко бьют по кромке моего уха.
Просыпаюсь резко, поймав, похоже, не один сердечный приступ и инсульт. Выпучив глаза, рассматриваю красиво очерченные лопатки Нии и застываю на трех родинках, которые восходят вдоль позвоночника к тонкой шее. Смирнова спит и в ус себе не дует.
— Выспался? — шипит змеей мужчина. — Вставай, жених!
Что? Где я? А где он? Откуда козел так грубо говорит?
Еще один щелчок по уху, заставляет меня повернуть голову и скосить глаза.
Ну что сказать? Там стоит тот, кто назвал меня деревянным лишь потому, что я не приветствовал его методы обучения чтению. Смирнов во всей своей красе! Решил почтить собой комнату очень взрослой дочери? Я, пожалуй, разъясню ему…
— Идем со мной, — хмыкает и жестким, но очень тихим, голосом произносит. — Сделаешь мне кофе, я что-то не могу уснуть…
Глава 17
Петр
— Тосик? — толкаюсь в спину погрузившейся, похоже, в мертвый сон Смирновой. — Ния?
«Она там вообще жива?» — перекидываю через маленькое тело руку и втискиваю спящую в себя.
— Туз?
— А-а-а? — наконец-то оживает мелочь.
— Там это… — прыскаю и тут же затыкаюсь, потому как не знаю, откровенно говоря, как ей о том, что меня сейчас внизу ожидает, спокойно и без истерик рассказать.
— А-а-а, — Тонька почти порнографически, громко и протяжно стонет, зато в разумное, адекватное состояние никак не прибывает.
— Нас застукали, Антония, — ухмыляюсь.
— А-а-а-а-а?
Да уж! Толку от сонной Нии, как от козла молока. А на что, в конце концов, я рассчитывал, когда нахально оставался на ночь в ее комнате, и более того, в ее кровати, сжимая маленькое тело в объятиях и прикладываясь членом к ее заднице, которая так и манит… Так и манит, твою мать!
— Твой отец вызывает на дуэль, щенок.
— Хи-хи, хи-хи, — издевательски хохочет, выдувая ртом мелкие пенящиеся пузыри. — О-хо-хо!
Это по всей видимости означает, что:
«Будет очень больно… И поделом тебе, глупый деревянный мальчик. А не надо было мне, мелкой стерве, собою и своим надоедливым вниманием досаждать».
Наелась ароматной булочкой и давай спать?
— Ничего не хочешь сказать, добавить или порекомендовать, кроме этих междометий и не очень-то умного, между
