и пилит когти?
— Что ты хочешь? — рычит по громкой связи Ния в мой салон. — Господи! Что это за эхо?
— Красивый голосок, Тузик. Как ты?
— Я уже ответила на вопрос. Что ты…
— Принимай гостей, щенок, — выворачиваю кисть левой руки, не снимая пальцев с рулевого колеса, прищуриваюсь и смотрю на время, — где-то через полчаса.
— Я уже легла спать.
— Семь вечера, ау? — шучу и издеваюсь. — Ты под колпаком?
— Мне врач прописал покой. Что ты хочешь, Петруччио?
Тем лучше! Я так устал, что до своего скворечника уже точно не доеду, а это значит, что мы ляжем вместе.
— Я ненадолго, цыпа.
Молчит, но точно шикает. По крайней мере, акустика в моей машине свидетельствует, что абонент на том конце телефонного чисто внешне отсутствующего провода явно чем-то недоволен, но сильно сдерживается.
— Ты не отстанешь? — Ния шепчет.
— Нет. До встречи.
— Не забудь, пожалуйста, что входная дверь внизу.
— В каком смысле? — удивленно изгибаю бровь, бросаю беглый взгляд в боковое зеркало и шустро перестраиваюсь в нужный ряд, чтобы с ветерком выехать из кишащего, как перегруженный муравейник, вечернего города.
— Отец тебе откроет.
О! Похоже, это наш пароль. Вся семья в сборе и даже папа сторожит покой той, которая совершила марш-бросок на мероприятии, оплаченным им же, сейчас расстроенным несостоявшимся событием Сережей.
— Сколько раз постучать?
— У нас звонок, а постучишь по дереву, — слышу, как прыскает и тут же добавляет, — если подходящее не найдешь, то можешь…
— Я булочку тебе везу, — перебиваю Тузика и сливаю почти секретную информацию.
По-моему, сейчас Антония проявила чуточку внимания, сосредоточилась, сильно напряглась и даже затаилась. Обдумывает ситуацию или начинку у теплой сдобы предполагает?
— Ния?
— А? — ноет в трубку. — М?
— С апельсином. Представляешь?
— А шоколадная крошка? — по ее голосу могу судить о том, что Тузик подобрел, оттаял и мило улыбается.
— Конечно. А еще…
— Корица? — так и вижу, как она хлопает в ладоши, морщит нос и растягивает красивые губы, выставляя ровный белый ряд зубов на обозрение толпы.
— Тоже там.
— Поторопись, Пиноккио.
— Хочешь меня? — закусываю нижнюю губу и выжимаю газ, сигналю впереди скучающему чуваку и, вильнув, быстро обгоняю.
— Я булочку хочу, — всхлипывает Ния.
— Я еду, Тузик. Стели постель.
— Что?
— Еще я захватил шоколадку. По-моему, с орешками. Я… — сигналю всем черепахам, которых сегодня, как назло, слишком много и все в своем персональном темпе не торопятся куда-то.
— Пока! — Тонька вдруг сбрасывает вызов, а я с открытым ртом и так и невыплюнутым словом застываю.
Вот же… Накажу ее! Стерва мелкая. Сначала, правда, накормлю и расскажу о том, как у нас обстоят дела, потом проверю ее ногу, поглажу заболевшую стопу, приласкаю маленькое тело и под бок ее себе заткну. Я действительно устал за целый день. Отцовский вызов был однозначно лишним, хоть и продуктивным. Это надо бы признать. Надеюсь, что старшую братву не хватит кондратий, когда папа развернет кампанию по продвижению Тузика на жирный и подвижный рынок пищевого дела.
Чудесная погода и свежий теплый воздух! Очень жаль, что Смирнова подвернула ногу и заработала больничный лист до стабилизации ортопедического положения. Она мне в тот же день, после сорвавшегося торжественного мероприятия, с укором в каждой букве доложила сообщением, что ее травма — это полностью моя вина, а значит:
«Я должен взять на себя расходы? Оплатить твое лечение?» — ответил в мессенджере явно чем-то обколотой Антонии. Уж больно она говорлива была в тот, казалось бы, унылый вечер.
«Ненавижу!» — мелочь настрочила и тут же отключилась.
Видимо, спать легла. Я не придал особого значения ее словам и бомбардировал своим вниманием, но издалека, давая ей некоторое время на рекогносцировку. Пусть осмотрится, отойдет немного, успокоится и примет, наконец-таки, здравое решение.
Сегодня оставлю своего железного коня подальше от подъездных ворот Смирновых. Случайные свидетели мне ни к чему. Выключаю все и закрываю машину, подготавливаю свою любимую «девочку» к ночевке. Выбираюсь из салона, обхожу небольшой периметр, пинаю колеса и, прихватив пакет с гостинцем для Нии, пару раз оглянувшись на потухшие фонари и темный силуэт успокоившегося автомобиля, удаляюсь от места вынужденной стоянки. Двигаюсь по-над забором, выискивая подходящую лазейку или незащищенное место. В прошлый свой визит, да и вообще, во время посещений этого дома еще в юности, я выяснил слабые места, через которые можно беспрепятственно проникнуть на территорию, которую охраняет только честность и тонкий юмор ее старшего хозяина.
Подпрыгиваю, цепляюсь пальцами за верхний край забора, легко взбираюсь, перебирая ногами по каменному полотну и, перемахнув ограждение, спрыгиваю уже с той стороны, во владениях темного короля.
«Порядочек!» — отряхиваю руки и поправляю задравшиеся джинсы.
Пригнувшись, виляю по зеленой площади, обминаю елочки, кустарники, цветочки и каменные фигуры каких-то идолов. Смирнов, похоже, впал в язычество. Они тут духов вызывают в соответствующее солнцестояние — два, а то и четыре раза в год?
«Ведьмаки!» — хихикаю, изображая из себя коммандос, подгребаю к месту, на котором открывается прекрасный вид на открытый — специально, видимо, для меня — балкон, ведущий в комнату Антонии.
«Забраться на ее этаж? — Не вижу в этом никаких проблем!».
Здесь, по-видимому, специально все заточено под мои руки-ноги и физическую подготовку. Пристроив тормозок себе в зубы, начинаю восхождение к злобной принцессе с вывернутой или растянутой стопой. Пока переставляю руки, фиксирую носки и упираюсь, затем подтягиваю себя, зачем-то припоминая, как Тосик испуганно смотрела на меня, когда я выходил из ее комнаты после того, как положил растрепанную барышню на застеленную аккуратную кровать. Тогда мне на одно мгновение показалось, что Антония просила взглядом:
«Велиховчик, не оставляй меня одну! Не надо! Не бросай, пожалуйста. Ты ведь…».
— Какого черта? Блин, Велихов! Придуро-о-о-ок! — рычит и без конца оглядывается на закрытую дверь своей комнаты Антония. Похоже, девочка не соврала. Она и в самом деле то ли полулежит, то ли полусидит в своей кровати, причем в каком-то смешном салатовом, по всей видимости, наряде. Кузнечик, твою мать!
