я сама напишу.
— Я не собираюсь давать тебе ручку.
Сиона замерла в замешательстве. Что он думал — что она воткнет ее ему в шею? Осознание пришло, и она рассмеялась:
— Вы думаете, если я разобралась в паре старых текстов, то могу творить магию без чарографа? Как Стравос? Или ведьма-Квен?
Молчание Брингхэма говорило «да» или, по крайней мере, «возможно». В древние времена многие волшебники действительно могли творить заклинания без чарографов и проводников, но у них были десятилетия практики и куда больше материалов, чем простая чернильная ручка.
— Я не знаю, на что ты способна, — сказал он.
— Боже, — восхитилась она с улыбкой. — Вы и правда меня боитесь.
Брингхэм с тревогой посмотрел на нее:
— Тебя это веселит?
— Немного, — призналась она. Только потому, что Брингхэм продолжал играть в невинного, благородного волшебника, вовсе не означало, что она обязана играть с ним в ту же игру.
— Ну что ж, есть у тебя что сказать мисс Альбе? Или тете?
— Пожалуй, есть.
Руки Сионы все еще болели после того, как она написала целый том за последнюю неделю. Но за все это время она не написала ни слова Альбе или тетушке Винни. Эта мысль даже не приходила ей в голову.
Это было бессердечное упущение, поняла она теперь, вспоминая яркую иллюстрацию всех обвинений Альбы. Сиона стояла перед Советом и обличала его за то, что он игнорирует страдания Квенов, благодаря которым был построен этот город. И все это время она почти не обращала внимания на жертвы, которые принесла ее собственная семья, чтобы она смогла дойти до этого места. Она сглотнула, вновь ощущая жгучий след от пощечины Альбы.
Альба и тетя Винни заслуживали лучшего. Как бы они ни ошибались насчет судьбы Квенов, они заслуживали большего от девочки, которую они вырастили с такой любовью. Квены ничего не были им должны, но Сиона была обязана им хотя бы своей лучшей попыткой извиниться.
Дорогая тетя Винни,
Неделя после того, как болезнь забрала мою мать, а равнодушие — отца, должна бы быть одной из самых темных в моей памяти. Но когда я к ней возвращаюсь, она не кажется мне мрачной. И в этом твоя заслуга — в том, как ты смотрела на меня, будто хотела, чтобы я осталась с вами больше всего на свете. В том, как ты заключила меня в объятия, не раздумывая ни секунды, даже зная, что еще один ребенок станет финансовым бременем, которое вам едва по силам.
«Теперь ты моя девочка», — ты все повторяла это. «Ты моя девочка», — даже когда прошли годы, и я уже не была маленькой, и продолжала брать, брать и брать, ничего не отдавая взамен.
Я понимаю, почему ты не захотела видеть меня в тюрьме. Даже у самого щедрого человека в мире есть предел. Как и любая ложь когда-нибудь заканчивается.
Видишь ли, когда ты называла меня своей, это всегда была ложь — добрая, но все же ложь. Ты, должно быть, видела, даже когда я была той крошечной девочкой, рыдающей в твоих руках, что я не из того же теста, что ты и Альба. Я никогда не умела отдавать себя без остатка и любить так искренне, как вы.
Я не стану извиняться за то, что сделала в Верховном Магистериуме...
Но я прошу прощения за то, что принимала твою заботу как должное.
Сиона замерла, заметив, что Брингхэм остановился на полуслове. Он смотрел на нее с недоверием.
— Ты не извиняешься за то, что сделала? Даже ради тети? Женщины, что тебя вырастила?
— Я думаю, важно быть честными с людьми, которые не безразличны, Архимаг, — Сиона на мгновение встретилась с Брингхэмом взглядом, затем снова опустила глаза на свои сцепленные на коленях руки, большой палец медленно гладил другой. — Но... я искренне сожалею, если моя работа причинила ей боль. Я знаю, какие жертвы она принесла ради меня. Я всегда была за них благодарна, хотя и плохо это показывала. Я останусь благодарной ей даже в аду. — Она снова подняла взгляд на Брингхэма и заметила, что он так и не продолжил писать. — Да что такое?
Брингхэм отложил ручку.
— Она будет винить себя.
— Ну так скажите ей, чтобы не была к себе слишком строга, — Сиона снова встретилась с ним взглядом, и на этот раз удержала его. — Она не виновата в том, какой я стала. Как и вы, Архимаг.
— Не уверен, что могу с этим согласиться, особенно учитывая, что, как ты сама заметила, я сознательно привел тебя в Магистериум...
— Но вы уже сказали это, Архимаг. В день экзамена вы велели мне не позволять людям приписывать мой успех ни вам, ни кому-либо другому. Ну так это касается и вины, верно? За свои поступки вы несете свою вину — а это, поверьте, уже достаточно для одной души. А мои поступки — мои.
— У тебя никогда не было отца, — тихо сказал Брингхэм.
— Это тут к чему?
— Думаю, ты всегда таила злость за то, что осталась на попечении двух работающих женщин, когда твоя мать должна была учить тебя быть леди, а отец — показывать тебе, как устроен мир.
На мгновение Сиона могла лишь качать головой, ошеломленная собственной яростью.
Архимаг Брингхэм не знал, что ее настоящий отец — Перрамис. Она лишь говорила ему, что ее отец был богатым человеком, который ее отверг. И это было сказано в глубоком доверии, с негласным условием, что Брингхэм никогда не поднимет эту тему — тем более не станет использовать это против нее.
— Я должен был понять, — сказал Архимаг Брингхэм. — В отсутствии отца твой гнев мог обернуться против Магистериума, против меня.
Вот оно — то, что окончательно вывело Сиону из себя: слушать, как Архимаг Брингхэм пытается поставить ей диагноз, будто тот идиот-алхимик, объясняя все отсутствием мужского влияния.
— Дело не в вас! — взорвалась она так резко, что Брингхэм отпрянул, инстинктивно потянувшись к посоху. — Все это не о вас, Архимаг! Не о моем отце! И даже не о Боге!
— А о чем тогда, Сиона?
— Это обо мне.
— О тебе?
— Тиран оказался в этом отвратительном, безысходном положении потому, что такие люди, как Леон и Фаэн, как вы, позволили жадности и самолюбию вытеснить все прочие ценности. Вы переделали реальность в сказку, где вы в центре, все под вас, все — ваше. Ну что ж, эта часть истории — только обо мне.
Все, что Альба и Томил когда-либо говорили о Сионе, было правдой. Она больше не могла
