– Не буду… но пожалуйста… – Со сдавленным стоном он погладил ее по голове; пальцы двигались кругами. – Пожалуйста, сними с меня и это. – Она сморщила лицо. – Я ничего не вижу.
«Спокойно, спокойно, иначе тебе крышка», – твердил ее внутренний голос. Рука Северина передвинулась на ее затылок, погладила его.
– Пожалуйста, говори со мной. – Никакого ответа, ничего, лишь легкая струя дыхания вырывалась из его ноздрей, когда его рука направилась к ее животу. Направилась, но вдруг остановилась. Казалось, Северин взвешивал одновременно разные варианты, словно мальчишка, который поймал птицу и еще не знает, убить ее или нет.
– Северин, – сказала она. – Пожалуйста, не делай этого. Ведь тебе не хочется.
Он ослабил повязку и сдвинул ее наверх, на волосы Сабы. При красноватом свете лампы его грудь казалась гладкой и безволосой, как у девушки. Звякнул поясной ремень, упав на пол. От шарфа, наброшенного на лампу, пахло паленым, и в голове Сабы мелькнула безумная мысль, что, пожалуй, лучше всего, если бы сейчас загорелся дом.
Полоска светлых волос шла от его пупка вниз, к брючному поясу, который он расстегивал. Шея, слишком длинная для мужчины, придавала ему сходство с удивленным жирафом.
– Они уехали, – сообщил он. – Я буду присматривать за тобой, пока они не вернутся. – Он наклонился к ней. У него были красные глаза – неужели он плакал? – и очень странное выражение лица, среднее между сочувствием и местью.
– Извини за беспорядок в комнате и за шум, который поднялся, – мягко сказал он.
Она закусила губу, чтобы не закричать.
– Он был хорошим музыкантом, твой друг, – вздохнул он.
Она крепко зажмурилась, прогоняя из памяти звуки смерти Фелипе и картину, как его тело волокли по лестнице. Как глухо стучала его голова по деревянным ступенькам.
– Почему меня оставили тут?
– Я же сказал, что присмотрю за тобой, пока они не вернутся. – Он неожиданно замер и наморщил нос, словно впервые ощутил запах смерти. Потом грубо отвязал ее от кровати и, дернув за руки, заставил встать. Она впервые окинула взглядом всю комнату – с медной кроватью и продавленным диваном, над которым висел ковер. Над комодом висела пара репродукций в дешевых рамках. Северин подвел ее к одной из них, где человек стоял перед морем тумана, из которого торчали деревья.
– Мне нравится эта картина, – тихо сказал он. – Перед тем как меня призвали в армию, я изучал историю искусства. Это «Странник над морем тумана», ее написал Каспар Давид Фридрих[140], – добавил он механическим голосом лектора.
– Странник над морем тумана. – Его голос неожиданно дрогнул. – Сейчас я чувствую себя именно так. Мне нравился твой друг, я даже восхищался им и вовсе не хотел, чтобы все так получилось.
Ремень он держал в руках; в его глазах были невинность и печаль. В какой-то момент Сабе даже показалось, что он готов разрыдаться.
Потом он поцеловал ее. От него воняло сигаретами и колбасой.
– Нет-нет, пожалуйста, нет.
– Оно красивое, – сказал он деревянным голосом и сжал ее грудь. – Твое платье. Красивое. Мне нравится. – Они оба уставились на зеленый шелк, где на подоле остались брызги крови Фелипе. Саба попыталась оттолкнуть Северина, потом скрестила на груди руки.
– Не надо, не надо.
– Я не обижу тебя, – сказал он. На его горле прыгал кадык. – Ты просто сними платье, пожалуйста. На нем слишком много крови. Ляг на кровать лицом вниз. Я просто хочу на тебя посмотреть.
Застежка-молния была на правом боку. Саба делала вид, что никак не может ее расстегнуть, а ее мозг лихорадочно работал.
– Так ты изучал историю искусства? – Она заставила себя взглянуть ему в глаза. В это время он поправлял своими длинными белыми пальцами шарф на лампе. – Где, можно тебя спросить?
– В Берлине – теперь мой колледж превратился в груду кирпичей. – Он шумно вздохнул. – Снимай-снимай, я вижу все твои хитрости. – Он сказал это грубо и нетерпеливо и резко сдернул с нее платье. Она осталась в поясе и шелковых чулках. – Ложись в постель. Сними бюстгальтер и трусы.
– Я не удивилась, узнав, что ты занимался историей искусства, – ответила она, глядя на него, и расстегнула крючки на поясе. – У тебя очень выразительное лицо.
Ее сердце громко стучало.
Казалось, он удивился.
– Я хочу только посмотреть на тебя, – неуверенно сказал он.
– Как на натурщицу из класса живой натуры? Которая хочет остаться в живых?
– Которая хочет остаться в живых, – повторил он. Ей опять показалось, что он размышлял, не зная, как поступить.
– Ну, если ты натурщица, допустим, в классе скульптуры, – продолжал он, – мне надо тебя измерить, чтобы выдержать верные пропорции.
Он провел по ее позвоночнику чем-то твердым – пряжкой ремня, пистолетом? – и она еле удержалась от крика.
– Сначала север и юг. – Холодная сталь ползла по ее ягодицам. – У тебя красивая спина. Потом запад и восток…
Северин был пьянее, чем она думала, – его язык заметно отяжелел.
– Оп-па! – Он споткнулся и рыгнул; запахло водкой и колбасой. – Пардон, пардон!
– Ничего страшного, – сказала она. – Когда они вернутся?
– Скоро, ждать осталось недолго. А пока заткнись. – В его голосе звучала обида – Саба испортила ему всю игру.
Впрочем, Сабе теперь было не до шуток – он сунул ей руку между ног. Скоро она либо закричит, либо ударит его – в ней нарастала истерика.
– Северин… – Она заставила себя говорить спокойно и тихо. – Ты ведь слишком хороший для таких вещей. Ради тебя самого, не надо, не делай этого.
Он что-то пробормотал по-немецки, потом сказал ей:
– Заткнись. Ты меня не знаешь.
Он резко перевернул ее на спину, снова завязал ей глаза и сунул под спину подушку.
– Спокойно.
У нее свело челюсти от ужаса, когда он залез на нее. Пару секунд слепо барахтался, со стонами и руганью, потом обмяк, будто тряпичная кукла.
– Ты не можешь это сделать, потому что ты хороший человек, – сказала она ему, с трудом разжав челюсти. – У тебя хорошая жена, и ты сам хороший человек.
– Не говори о ней! – закричал он. – Вообще ничего не говори.
Он сунул в нее пальцы.
– Это я, – кричал он, – и это тоже я, и это тоже.
Это было больно, это было ужасно, и когда все было позади, несмотря на тяжесть его тела и его жидкость, стекавшую с ее ляжек, она тут же подумала: «Этого не было, нет, не было! Он не насиловал меня». И пожалела, что у нее нет оружия, иначе бы она немедленно его пристрелила.
Он пошевелился и хрюкнул – недовольно, сердито.
– Надо было всем рассказать про тебя, – буркнул он, словно в этом была виновата она. – Они знают только про Фелипе. Надо было все им рассказать. – Он резко встал и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Она ждала и с бешено колотившимся сердцем прислушивалась, ожидая, что на лестнице вот-вот послышатся его шаги. Но все было тихо. Тогда она решила, что он стоял на площадке и ждал момента, чтобы снова наброситься на нее.
