Герцог полагал, что подобная идея отнюдь не вызовет у леди Ингам ни малейшего восторга, но при этом, злорадствуя в душе, ничуть не сомневался – миледи не сможет отказать внучке, и потому ответил с легкой улыбкой:
– А почему бы и нет?
На лице девушки отразилось нешуточное облегчение, она искренне призналась ему:
– Каждый новый день, проведенный вдали от Остерби, укрепляет меня в решимости никогда больше не возвращаться туда. Еще ни разу в жизни я не была так счастлива! Пожалуй, вы не в состоянии понять мои чувства, но на протяжении последних дней меня не покидает ощущение, будто я наконец-то вырвалась из клетки. – В следующий миг всю ее серьезность как рукой сняло. – О, какие банальности я говорю! Не обращайте на меня внимания!
– Очень хорошо, – сказал его светлость. – Как только дороги вновь станут проезжими, Кигли сопроводит вас в Лондон.
Феба поблагодарила герцога, но с сомнением осведомилась:
– А как же Том?
– После того как вы уедете, я пошлю весточку его родителям. Или вы мне не доверяете? Я не оставлю его до тех пор, пока не передам с рук на руки отцу.
– Нет, конечно, я вполне доверяю вам. Я всего лишь спрашивала себя, а могу ли принять от вас такую помощь – воспользоваться вашей каретой и лишить вас собственного грума! – Сказав это, Феба тут же наивно добавила: – Особенно учитывая, что поначалу я вела себя с вами не слишком вежливо.
– Но вы по-прежнему не изменили своего отношения ко мне, – пожаловался Сильвестр. – Начали вы с того, что устроили мне грандиозную выволочку, после чего облили меня холодным презрением! А теперь не даете мне шанса исправиться! – При виде растерянности девушки герцог рассмеялся, взял ее за руку и легонько поцеловал. – Не будем ссориться, Воробышек, и останемся друзьями! Неужели я настолько плох?
– Нет! Я никогда не говорила и не думала ничего подобного! – запинаясь, пробормотала она. – Как можно, ведь я почти не знаю вас!
– О, это вообще переходит всякие границы! – провозгласил он. – Едва успев свести со мной знакомство, вы тут же невзлюбили меня! Впрочем, я прекрасно вас понимаю: мне самому часто встречаются подобные личности – вот только я никогда не думал, что стану одной из них!
Вознегодовав, Феба воскликнула:
– Еще бы! – Но, произнеся это, тут же сникла и пристыженно пролепетала: – О боже, опять мой гадкий язык! Простите меня!
Глаза герцога гневно сверкнули, однако испуг и уныние, отразившиеся у нее на лице, обезоружили его.
– Еще никогда в жизни я не встречал столь праведную парочку, как вы с Орде! – сказал Сильвестр. – Интересно, что вы заявите мне в следующий раз? Наверное, можно не говорить вам, чтобы вы меня не щадили?
– Теперь уже вы говорите ужасно несправедливые вещи! – возмутилась она. – Том буквально подлизывается к вам!
– Подлизывается ко мне? В таком случае вы совершенно не разбираетесь в льстецах, коль говорите подобные вещи! – Внезапно, устремив на нее проницательный взгляд, он поинтересовался: – Вы полагаете, мне это нравится? Когда мне льстят и подлизываются ко мне?
Девушка задумалась на мгновение, а потом ответила:
– Нет, не совсем так. Скорее, вы подсознательно ожидаете подобного, нравится вам это или нет.
– Вы ошибаетесь! Я никогда не ожидал такого, и мне оно не нравится!
Девушка наклонила голову, что можно было бы принять за знак согласия, если бы не скользнувшая по ее губам легкая улыбка.
– Клянусь честью, мадам! – сердито начал он, но тут же умолк, когда она вопросительно взглянула на него. Спустя несколько мгновений Сильвестр нехотя рассмеялся. – Припоминаю, как мне говорили, что вы не похожи на других, мисс Марлоу.
– Не может быть! Неужели кто-то действительно отозвался обо мне в таком духе? – пожелала узнать Феба, порозовев от удовольствия. – И кто же это был? Скажите же мне немедленно, прошу вас!
Он лишь покачал головой в ответ, изумленный ее горячностью. Комплимент-то был на самом деле пустяковый, но тем не менее она очень хотела узнать, кто же сделал его, и выглядела при этом совсем как ребенок, которого дразнят желанной игрушкой, не давая ее ему в руки.
– Только не я! – ответил он.
Феба вздохнула.
– Это нечестно с вашей стороны! Или вы смеетесь надо мной?
– Ничуть не бывало! С какой стати я должен смеяться над вами?
– Не знаю, но это представляется мне вполне вероятным. Раньше мне никогда не говорили комплиментов – или, во всяком случае, я никогда их не слышала. – Ненадолго задумавшись, девушка добавила: – Разумеется, это может лишь означать, что я была странной – в готическом[44] смысле!
– Да, либо возмутительной и невыносимой!
– Нет, – решила она. – Этого быть не могло, потому что я не была ни возмутительной, ни невыносимой, когда приехала в Лондон. Я вела себя с соблюдением всех приличий – вот только выглядела при том уныло и скучно.
– Насчет приличий спорить не стану, а вот серости и уныния я что-то не заметил!
– Вы сами так думали тогда! – язвительно ответила Феба. – Говоря по правде, я и впрямь была серой и скучной мышкой. Просто за мной наблюдала мама, чтоб вы знали.
Он вспомнил, какой неразговорчивой и даже глупой она показалась ему в Остерби, и сказал:
– Да, вам положительно следует сбежать от нее. Но только не в почтовом дилижансе, да еще безо всякого сопровождения! Договорились?
– Благодарю вас, – смиренно согласилась Феба. – Я должна признать, что путешествовать в карете будет намного удобнее. Когда я смогу двинуться в путь, как вы полагаете?
– Затрудняюсь ответить. До сих пор мы не видели ни одного экипажа из Лондона, а это, скорее всего, означает, что за Спинхемлендом дорога все еще заметена глубокими снежными заносами. Давайте подождем, пока мимо не проедет почтовый дилижанс из Бристоля!
– Меня не покидает гнетущее предчувствие, что вместо него мы увидим дорожную карету мамы – и она не проедет мимо, – убитым голосом провозгласила Феба.
– Даю вам слово – вас не увезут обратно в Остерби, тем более против вашей воли!
– Сколь опрометчивое обещание! – заметила девушка.
– Да, не правда ли? Уверяю вас, я вполне отдаю себе в этом отчет, но, дав вам слово, связал себя по рукам и ногам, и теперь мне остается только молить небеса, чтобы я не оказался вовлеченным в какое-либо серьезное преступление. Вы ведь полагаете, будто я разыгрываю вас, не так ли? Что ж, сейчас вы убедитесь, что я говорю серьезно, и свою добрую волю я докажу вам, заручившись содействием Алисы.
– Но чем она может помочь? – спросила Феба.
– Тем, что отправится вместе с вами в качестве горничной, чем же еще? Ну же, мадам! Неужели после столь строгого уклада, в котором росли вы, мне еще нужно объяснять вам, что молодая девушка вашего происхождения не может путешествовать без горничной?
– Ох, что за претенциозность! – воскликнула она. – Можно подумать, меня заботят подобные вещи!
– Очень может быть, что и нет, но вот леди Ингам непременно обратит на них внимание, обещаю вам. Более того, если дорога окажется в худшем состоянии, чем мы ожидаем, не исключено, вам придется провести ночь на каком-либо постоялом дворе.
Против этого возразить было нечего, между тем Феба упрямо заявила:
– Знайте, если Алиса откажется ехать со мной, это не заставит меня передумать!
– О, здесь вы сильно ошибаетесь! Алиса поступит именно так, как скажу ей я, – с улыбкой ответил герцог.
Беззаботная уверенность, с которой он произнес эти слова, тут же заставила Фебу горячо возжелать, чтобы Алиса решительно отказала ему, но, увы, надеждам девушки не суждено было сбыться. Узнав о том, что ей предстоит сопровождать мисс в столицу, Алиса впала в блаженный экстаз, глядя на Сильвестра с немым обожанием, и лишь благоговейно прошептала: «Лондон!» А когда ей сообщили, что она получит целых пять фунтов на расходы да еще и обратный билет на почтовый дилижанс, она на несколько долгих минут вообще лишилась дара речи, боясь, как позже признавалась своей потрясенной матушке, будто сердце выскочит из ее груди.
Наконец наступила оттепель, а вместе с ней явился и заблудший конюх, принесший с собой столь ужасные рассказы о состоянии дороги, что волосы вставали дыбом. Но миссис Скелинг грозно заявила ему: он еще пожалеет о том, что не поспешил вернуться в «Синий вепрь» вовремя; узнав же о том, какими дорогими гостями она обзавелась за время его отсутствия, он действительно преисполнился сожалений. Но, обнаружив, что в конюшнях отныне заправляет деспот, отнюдь не горящий желанием поступаться властью, а напротив, намеревающийся заставить его работать пуще прежнего, конюх быстро расстался со своими надеждами. Да, быть может, он лишился внушительных чаевых, но при этом избежал и нескольких дней тяжелого труда, обращения с собой, как с «моим мальчиком», безжалостного тыкания носом в собственные огрехи и бесконечного переделывания тех обязанностей, коими он, по мнению Кигли, безбожно манкировал[45]. Не излечилось оскорбленное самолюбие конюха и вследствие безжалостного третирования, коему его подверг Свейл. Последний был принужден вкушать пищу в кухне, среди представителей низшего сословия, но никакая сила на свете не смогла заставить его заметить существование такого никчемного ничтожества, как самый обычный конюх. Его отношение было настолько холодным и отчужденным, а взгляд исполнен столь невыразимого презрения, что поначалу тот даже принял его за хозяина. Впоследствии он, однако, убедился, что герцог куда проще и мягче в общении.
