– Как поживаете, мадам? Я должен передать вам множество приветов от моей матери. Вам будет приятно узнать, что я оставил ее в добром здравии – на удивление добром! Мисс Марлоу, вы окажете мне честь?
Поднимаясь на ноги, она мельком взглянула на него и вновь ощутила, как сердце замирает у нее в груди. Губы его улыбались, но в глазах вспыхивали прежде незнакомые ей огоньки, которые напугали ее, а ноздри его возбужденно подрагивали.
Они вышли на середину залы и начали танцевать. Она надеялась, что он не ощутит, как бешено частит у нее пульс, и заставила себя заговорить первой:
– Я не знала, что вы вернулись в город, герцог.
– Вот как? Я специально вернулся из Чанса вчера, чтобы попасть на эту вечеринку. Я рад, что вы здесь, – и восхищаюсь вашим мужеством.
Феба знала, что ее рука дрожит в ладони герцога, но все-таки попыталась успокоиться и собраться с силами.
– О, я уже далеко не такая застенчивая и робкая, какой была когда-то!
– Это совершенно очевидно. Вы должны позволить мне сделать вам комплимент и поздравить с тем, что произвели несомненный фурор.
– Не представляю, о чем вы!
– О, я думаю, вполне представляете! Вы написали роман, который поставил на уши все общество: это действительно успех! Очень умно с вашей стороны, мисс Марлоу, но неужели вы не могли подобрать мне более подходящее имя, нежели Уголино?
– Вы ошибаетесь – и очень сильно, – запинаясь, пролепетала она.
– Не лгите мне! Ваше лицо выдает вас с головой, можете мне поверить! Или вы полагали, что я ни о чем не догадаюсь? Я вовсе не дурак, да и память у меня неплохая. Или вы надеялись, что я не прочту вашу книгу? Если так, то вам не повезло. Я и впрямь мог бы не заметить ее, ежели бы моя мать настоятельно не посоветовала мне прочесть это. Она пожелала узнать – вполне естественно, – чем я заслужил подобную неприязнь и кого столь горько обидел. Ответить на первый ее вопрос я был решительно не в состоянии. Второй, должен признаться, тоже поверг меня в недоумение, пока я не прочел вашу книгу. Вот тогда уже смог бы ответить на него, если бы счел нужным, разумеется.
– Ох, простите меня, простите! – сдавленным голосом прошептала Феба.
– Не опускайте голову! Или вы хотите, чтобы все в зале догадались о том, что я вам говорю?
Она подняла взгляд на его лицо.
– Я пыталась внести изменения. Но было уже слишком поздно. Мне вообще не следовало писать книгу. Я не знала… и представить себе не могла… О, как же мне объяснить вам все? Что я могу сказать?
– О, вы многое могли бы сказать, но в этом нет ни малейшей необходимости! Впрочем, есть одна вещь, которую мне было бы любопытно узнать, потому что, сколько бы я ни напрягал память, ответа найти не могу. Что я такого сделал, мисс Марлоу, чтобы быть выставленным на посмешище?
– Ничего, ровным счетом ничего!
– Ничего? Мне известно, что вы невзлюбили меня с самой первой нашей встречи; вы сказали мне, что я не узнал вас, когда мы встретились во второй раз. Неужели этого оказалось довольно, чтобы сделать меня прообразом своего злодея из романа? Неужели из-за такого пустяка вы задали себе труд раскопать подробности о делах моей семьи, дабы явить их всему миру в своей презренной пародии?
– Нет! Если бы я знала… О, как вы можете думать, что я написала бы роман, если бы знала о том, что у вас есть племянник… что вы являетесь его опекуном? Я даже не подозревала об этом! Это было всего лишь совпадение: я выбрала вас на роль Уголино, потому что… из-за того, что у вас такие необычные брови, а еще потому, что сочла вас самодовольным и высокомерным! В то время я и мечтать не могла о том, будто моя книга будет опубликована!
– Ваши слова звучат не слишком убедительно, вы не находите? Вы же не можете всерьез полагать, что я поверю в столь невероятную историю?
Вновь подняв на него глаза, Феба увидела, что губы его по-прежнему улыбаются, хотя он и разговаривал с ней сквозь зубы. Ей все сильнее казалось, что она погружается в страшный кошмар; едва слышно девушка пролепетала:
– Можете верить во что хотите, но это правда! Когда я узнала… об Эдмунде… то готова была провалиться сквозь землю!
– Однако оказались не готовы остановить обнародование столь печального совпадения.
– Я просто не могла! Мне не позволили даже внести изменения в роман! Книгу уже переплели, герцог! Это было первым, что я попыталась сделать, добравшись до Лондона. Я немедленно отправилась к издателям – честное слово!
– И, разумеется, вам не пришло в голову, что, будучи предупрежденным, я мог бы оказаться удачливее вас в том, что остановил бы выход романа в свет, – любезно сказал его светлость.
– Нет. А вы действительно могли бы? – изумленно спросила она.
– О, вот так-то лучше! – одобрительно заметил Сильвестр, глядя на нее сверху вниз с прежним блеском в глазах. – Этот невинный взгляд просто великолепен: вам следует почаще прибегать к нему!
Она жарко покраснела.
– Прошу вас, не говорите более ничего! Не здесь… не сейчас! Я не могу ответить вам. С моей стороны это было дурно – непростительно! Я… я горько сожалею об этом.
– Что ж, могу себе представить ваше сожаление! Сколько человек уже отвернулись от вас сегодня вечером?
– Совсем не по этой причине! – пылко заявила Феба. – Вы же знаете, что я имела в виду совсем не это! Или вы полагаете, что я не отдавала себе отчета в том, какую доброту вы проявили, когда нашли нас – меня и Тома – и столько сделали для нас?
– Не обращайте внимания на такие пустяки! – молвил герцог. – Какие глупости вы говорите! Вы ничего не поняли, разумеется.
Она поморщилась, как от боли.
– Прошу вас, прекратите! Никогда в жизни я не хотела навредить вам! С таким же успехом я могла бы сделать вас прообразом своего героя!
– Я должен быть вам благодарен? Неужели вы не в состоянии уразуметь, что обнаружить себя действующим лицом романа – и уж простите великодушно, такого романа! – в любой ипостаси – оскорбление для меня? Вы могли приписать мне все известные добродетели, но я по-прежнему считал бы подобный поступок дерзкой и недопустимой выходкой!
Феба вдруг поняла, что ее начинает подташнивать, как случалось всегда, когда ее распекала приемная мать.
– Отведите меня обратно к бабушке! – взмолилась девушка. – Не понимаю, почему вы пригласили меня на танец! Неужели вы не могли выбрать другого случая, чтобы сказать мне все, что считаете нужным?
– Легко, но зачем? Я верну вас леди Ингам, когда музыка закончится, однако не раньше! Вы неблагодарны, Воробышек, и напрасно!
– Не называйте меня этим именем! – резко сказала она, задетая за живое его тоном.
– Да, оно вам не подходит, – согласился он. – А как вы хотите, чтобы я вас называл? Сойка?
– Отпустите меня! Вы можете игнорировать меня – но оскорблять необязательно!
Он больно стиснул ее руку.
– Вам стоит быть мне благодарной за то, что я не проигнорировал вас. А знаете ли вы, что случилось бы, если б я поступил так? Вы хотя бы представляете, сколько пар глаз следили за тем, как я поведу себя? Я пригласил вас на танец по той причине, что, если бы не сделал этого, все подозрения в том, что вы на самом деле являетесь автором книги, подтвердились бы и уже к завтрашнему дню вы бы обнаружили, что стали изгоем. Это был бы хороший урок для вас, и, признаюсь, я едва не поддался искушению. Но ежели опустился бы до столь жалкой мести, то счел бы себя заслуживающим презрения не меньше, чем ваш злодей конт! Вы можете быть уверены в моей поддержке, мисс Марлоу. И вы научитесь терпеливо выслушивать то, что я сочту нужным вам сказать. Завтра я заеду на Грин-стрит, чтобы пригласить вас на прогулку по Парку, что должно убедить всех сомневающихся!
Это было уже слишком. Феба вырвала у герцога свою руку, не обращая внимания ни на окружающих, ни на неизбежные последствия, и поспешила через залу к бабушке. Слезы застилали ей глаза, она натыкалась на танцующих, поэтому не видела, как все уставились сначала на нее, а потом на Сильвестра, который нелепо застыл в одиночестве посреди бальной залы. Лицо его побелело от бешенства.
Леди Ингам слегла; сэр Генри Халфорд заявил, что ей ни в коем случае нельзя волноваться; сегодня ее милость никого не принимала. Мисс Марлоу тоже недомогала и тоже лежала на диване в Малой гостиной; посетителей в этот день не принимала и мисс Марлоу.
Такие невеселые известия, изложенные Горвичем замогильным голосом, обескуражили одного из двух визитеров, стоявших на ступеньках особняка на Грин-стрит, зато на второго не произвели ни малейшего впечатления.
– Меня ее светлость примет, – решительно отрезала миссис Ньюбери. – Однако очень любезно с вашей стороны, Горвич, что вы дали мне знать об этом! Я постараюсь не волновать ее.
– Я не могу взять на себя ответственность отвечать за ее милость. Я должен спросить соизволения.
